Люди и кони, смешавшись в беспорядочном беге в единый поток, мгновенно были накрыты плотным огнем. Болотная жижа, поднятая вверх взрывами мин, обрывки одежды, кровавые брызги, толовая гарь, человеческие стоны и лошадиное ржание, лязг рвущегося железа и шипящий свист осколков, от которого холодело все внутри и отнимались ноги.
– Быстрей! Быстрей! – закричал он. Но никто уже его не слышал. Вряд ли кому он помог своим криком. И только когда увидел, как уронил повод коня Кондратий Герасимович и начал беспомощно оседать на колени, неведомая сила оторвала его от земли и бросила туда, назад, на протоку, в кровавую бурю.
Буря уже утихала. Мины падали реже, смещаясь к сосняку. Минометчики, видимо, меняли прицел, рассчитывая добить уцелевших за протокой, куда они неминуемо будут стремиться.
– Назад! Назад! – хлебал Воронцов толовую гарь.
Кто-то бежал следом за ним, ведя в поводу его Кубанку. На мгновение он увидел широко раскрытые, полные ужаса глаза старшины Веретеницыной. И крикнул, не поворачиваясь к ней, но точно зная, что она расслышит его крик среди десятков криков и стонов:
– Глаша! Не отставай! Держись меня!
Минометы на некоторое время затихли.
Он подбежал к Нелюбину, поднял его и сразу почувствовал неладное. Тело Кондратия Герасимовича обмякло, отяжелело. Левая нога болталась.
– Помоги! – крикнул он Веретеницыной.
Они перекинули Нелюбина поперек седла.
– Назад! – кричал Воронцов.
Теперь его слышали. Те, кого не задело во время минометного налета, быстро пришли в себя. Они вытаскивали из воды раненых и тела убитых, выводили на мель коней.
– Иван! – окликнул Воронцов старшего сержанта Численко, радуясь, что тот жив и невредим. – Бери Колобаева, Лучникова и Сороковетова и – бегом на хутор. Собери у ребят побольше гранат. Минометы надо уничтожить. Давай, быстро. Сделаете дело, сразу выходите к нашим. Выходить самостоятельно.
Численко ничего не ответил. Он только кивнул. Лицо его было серым, усталым, постаревшим.
Когда выбрались на сухое, начали перевязывать раненых.
Вдвоем с Веретеницыной они сняли с Кубанки Нелюбина.