Залп из всех пушек и пулеметов при точном попадании буквально разрезал «мессера» пополам, кромсал крылья, срубал элероны и рули высоты. Такое происходило, даже если трасса проходила по касательной. Это были новые Ла-5ФН, оборудованные ленд-лизовскими радиостанциями и кислородными масками, пневмоэлектрическим управлением огнем из пушек, усовершенствованными металлическими элеронами, которые выдерживали любые нагрузки и делали самолет маневренным и легко управляемым на вертикальных виражах.
Теперь его «лавочкин» лежал, зарывшись носом в торфяник на краю острова. А он, сбитый пилот, командир лучшей в дивизии эскадрильи, Герой Советского Союза, лежал с распоротой и наскоро перевязанной ногой, на другой его стороне и по рации пытался вызвать «Шмеля». Такой позывной имел «батя», бывший старший лейтенант, а теперь подполковник Воробьев.
– Шмель! Шмель! Как слышишь меня? Прием! Я – Пчела-один! Я – Пчела-один! Ответь Пчеле-один!
Когда они со Смирницким попали под трассу внезапно ожившего возле ангаров «эрликона», капитан Линев сразу вспомнил фразу «бати»: «Воздушный бой – это бой, где все решает реакция, опыт и хладнокровие, а вот если вылетел на зенитки, то – сам дурак».
– Леша, я подбит. Прикрой меня. Попытаюсь уйти в сторону фронта. Дотянуть до своих.
Смирницкий тут же ответил:
– Вижу, командир! Держись! Второй снаряд торчит у тебя возле подъемника шасси. Учти при посадке.
Учту, подумал он. Смирницкий разговаривал с ним, как с контуженым. Он ведь не знал его состояния.
"Лейтенант Смирницкий был истребителем, как говорят, божией милостью. Азартный, храбрый, умный. Мгновенно просчитывал ситуацию наперед. Вот и теперь он, заглянув ему в подбрюшье, не просто так сказал о подъемнике шасси. Если даже он дотянет до Шайковки, садиться придется на брюхо. В этом случае снаряд, скорее всего, вырвет из обшивки в момент соприкосновения с землей. Если даже он взорвется, то это будет не так опасно.