нием обратно, обязательно неумело лепили кривую снежную бабу на капоте автомобиля, гордо, словно на трофее, возвращаясь в Дамаск, подобно тому, как древние завоеватели завозили в этот пятитысячелетний город богатую добычу… Вот только не проходило и двадцати минут, как черты снежного изваяния на металле автомобиля кривились и деформировались от разницы температур и к дому они уже подъезжали с грязного цвета кучей, хоть и все равно неимоверно гордые собой… Он обожал эту пору, когда вся семья была в сборе, настроение у всех было беспричинно веселым и праздничным, и даже отец, казалось, немного оттаивал, расслаблялся… Снег на Ближнем Востоке – настоящее стихийное бедствие, полностью парализующее жизнь любого города… Так что никаких самолетов, постоянных разъездов и интенсивных встреч… Этот снежный день единственным был способен заставить великого Увейдата остаться дома и стать обычным человеком… Хотя нет.
Здесь, в России, все было иначе… Здесь зима не нежно гладила тебя по головке, даря праздник.
Смотрит на укутанную в фуфайфку приближающуюся фигурку с кувшином в руках, от каждого шага которой слышится ни с чем не сравнимый хруст девственного снега… Сердце пропускает несколько ударов… Она подходит, поднимает на него глаза… Щеки красные, губы еще краснее, приоткрыты, выпускают пар… На стройных ножках огромные валенки, поверх тоненького скромного платьица бесформенная фуфайка… На голове паутинка из оренбургского платка, прикрывающая непослушные рыжие волосы…
– Привет… Принесла тебе парного молока… Мама просила передать к ужину…– опускает глаза… Откуда это стеснение? Оно умиляет его и в то же время… в то же время бьет по всему телу таким токовым разрядом возбуждения, что он сейчас впадет в кому… Резко затаскивает ее внутрь, в тепло маленькой баньки, мимолетом бросая взгляд на окно дома… Никого нет.