Ставлю мотоцикл на свободное место, вешаю на руку шлем – в случае чего, я запросто проломлю им пару голов – и иду к Никольскому. Он заметно щурится, когда я становлюсь достаточно близко, обозначая нашу разницу в росте и сложении. Ну как, гандон штопаный, не нравится, что приходится смотреть на меня снизу-вверх? И что у меня бицуха больше, чем твоя шея?
— Где Оля? – спрашивает он без вступления.
Хороший вопрос, я бы и сам хотел знать. На связь не выходит и не берет трубку, когда я звоню, чтобы договориться о разводе.
— Ты же отец, - пожимаю плечами, стараясь не выпускать из виду амбалов. Стоят смирно, явно и с места не сдвинутся, пока хозяин не отдаст команду «фас».
— А ты – муж. – Такой же интонацией он мог назвать меня куском говна – эффект был бы примерно одинаков. – Оля не отвечает на мои звонки, дома ее тоже нет.
— Бухает, как обычно.
Ему не нравится, что о любимой доченьке отзываются так презрительно. Еще бы, ведь у крутых папашек не бывает паршивых овец. Даже если доча распоследняя шалава, она все равно должна быть как минимум трепетной фиалкой.
— Вы разводитесь, - продолжает рубить Никольский.
На самом деле он что-то там говорит и говорит, но я даже не пытаюсь вникнуть в смысл его слов. Просто смотрю на старого козла и думаю о том, что же он может дать Даниэле? Но это плохая затея, потому что эти мысли возвращаются в меня рикошетом: он богатый и стабильный, а я только-только становлюсь на ноги.
"— Когда отыщешь дочурку – передай, что я хочу развестись, - говорю Никольскому, честно забив болт на все то, что он говорил до этого. – И в следующий раз, когда захочешь поучить меня жизни, приходи сам.
Мы обмениваемся взглядами и тут Никольский, наконец, отрывает жопу от багажника и подходит ко мне почти вплотную. Поправляет галстук и злым шепотом предупреждает:
— Узнаю, что видишься с Даниэлой – убью обоих.
Я не боюсь – я зверею. Я хочу свернуть ему башку, сделать так, чтобы эта Важная задница засунула нос достаточно глубоко в собственный зад, чтобы почувствовать вонь гнездящейся там гнили.