Вот уж не ожидал, что Левицкая ему еще и заплатит, чудо, граждане: это кто ж кому должен, а?
— А как же, — с довольным видом сообщил Рогожский, — ты что думал: тебя тут за еду работать заставят? Кстати, о еде — это на кухне, завтра утром спросишь, я предупрежу. А работать за зарплату, конечно, из нее твой долг вычитать будут, но тебе хватит.
И назвал сумму, такую, что дяденька из конторы, где Макс побывал до аварии, сам бы к Левицкой в дворники побежал, напрочь забыв про понты и «собственный бизнес».
— Ты не смотри, что Юлька ведет себя малость… как дура себя ведет, чего уж там, — сказал Рогожский и выдал Максу мобильник, по которому звонить следовало только в самом крайнем случае.
Что это может быть за случай, Макс пока решил не уточнять, он вообще больше помалкивал, задал лишь пару вопросов, и все. Оставался еще один, последний, и он пока ждал своей минуты. Макс события не торопил и слушал заместителя Левицкой.
— Это не истерика, как ты подумал, это она так на нового человека реагирует. Мать уже устала ей охранника искать — каждый раз одно и то же. Боится Юлька, очень боится, ей проще, чтобы рядом вообще никого не было, чтоб на выстрел никто не подходил, даже мать. Юльке волю дай — она бы в пустыне какой жила или в тайге, где на сотни километров вокруг никого, мне кажется, она и волка не испугается. Я ей заранее звоню, если выехать куда надо, и договариваюсь, что ждать буду.
У Макса насчет виденного недавно были свои мысли, но озвучивать их он не собирался. Не похоже, что Юлька боится: затравленные, запуганные люди так себя не ведут. Хотя если присмотреться к ней, то в словах Рогожского истина есть: и одета она, и выглядит так, точно старается не выделяться, прячется от посторонних взглядов.
— Лет ей сколько? — спросил Макс.
— Двадцать четыре.
Ну конечно, дело тут не в комплексах, года уже не те — по поводу прыщей переживать, Юльке замуж пора. А ведет себя точно как истеричка, только не запуганная, а задерганная чрезмерной опекой матери и того же Рогожского.