Вопреки всему, что недавно думалось о нём, ей захотелось сказать, что она считает его умным, справедливым, отважным… но эти эпитеты хоть и были лестными, но отдавали казенщиной. Впрочем, ему могло понравиться.
Она тяжко вздохнула и расстроенно посмотрела на князя. Душевные слова никак не находились, а иных не хотелось.
— Что? Совсем я плох, по-твоему? — гордо подняв подбородок, обиженно бросил князь. Евдокия спрятала руки за спину, чтобы случайно не взъерошить ему вихры, не притянуть дерзко за бороду и чмокнуть в нос.
— Нравишься ты мне, Юрий Васильевич, — огорошила она его. — Наверное оттого ты мне кажешься чуть ли не былинным героем, что может стать настоящей опорой правителю Руси и радеть за весь народ. У нас ведь живут замечательные люди и все они нам опора, а многие могут прославить наше государство, если отнестись к ним с уважением и дать им дорогу. И ты удивишься, что далеко не все хотят сидеть подле князя, наслаждаясь своим положением.
Князь сидел и ничего не слышал. Смотрел на Евдокию, а в голове его звучало: «нравишься ты мне… нравишься ты мне...»
— Евдокиюшка, — осевшим голосом позвал он её, — я же стар для тебя.
— Что? Ты о чём? Ах, это… — она немного отклонила голову, словно бы рассматривает его со всех сторон, а потом: — Ты зришь в корень, княже!
Не обращая внимания на его вытянувшееся лицо и не уличая его по этому поводу в кокетстве (похоже он втайне надеялся, что она бросится убеждать его, что он свеж и юн), Евдокия продолжила:
— Пора бы на самом высоком уровне озаботиться повышением брачного возраста.
— Издеваешься? — рыкнул он, насупившись.
— Но подожду восемнадцати, чтобы ты как раз в самый расцвет своих сил вошёл.
— Что?! Ты что?! Ты…
— Тишка! Воды князю! — крикнула Евдокия подслушивающему слуге, а сама юркнула в коридор, чтобы Юрий Васильевич не учудил чего на эмоциях.
А вообще князя можно понять.