Но четко уверена, что кома — это очень плохо!
— Черт, извините, ночь была тяжёлая. Я не с того начал, — доктор встает с места, подходит к подоконнику, берет оттуда стакан и наливает мне воды из графина. — Операция была тяжёлая, мы ввели вашу мать в искусственную кому, — поясняет он мне и вручает стакан. А я ничего не понимаю, отпиваю воды, но истерика все равно рвётся из горла. — Успокойтесь, мы выведем ее из комы. Так пока необходимо. Так лучше переносится терапия после сложной операции.
Замираю, прекращая рыдать, выпиваю всю воду и смотрю на мужчину с надеждой.
— То есть все будет хорошо?
— Ну, как доктор, я не могу дать стопроцентных гарантий на жизнь. Никому, даже вам, — вдруг выдает он. А я мотаю головой, отказываясь понимать этого человека. — Черт! — мужчина трет лицо. — Это юмор такой медицинский, не всем понятный и циничный, — устало усмехается он. — Я уже вторые сутки не сплю. — Простите, несу всякую чушь. Все будет хорошо.
Мне разрешили навестить маму в реанимации, всего пять минут, чтобы взглянуть на нее, И там, на высокой больничной койке, подключённый к аппаратам, с перебинтованной головой и с большой трубкой во рту, в которую вкачивают кислород, лежал кто угодно, только не моя мамочка, Моя мамочка красивая, добродушная женщина, с персиковой кожей и веснушками.
"— Мам, я солгала тебе… Прости, — слезы жгут глаза, но я стараюсь не плакать, и каждый писк прибора режет слух. Но этот писк дает надежду на жизнь. — Я продала себя взрослому мужчине. Продала, чтобы оплатить операцию. Прости, я солгала… — всхлипываю, набирая побольше воздуха. — Но, если ты не придешь в себя, тогда все это было зря, и я не выдержу.
Домой я ехала, в какой-то прострации глядя в окно. Мыслей не было никаких, словно в тумане. Там, за дымкой, мелькает большой город, живущий своей жизнью. А мне хочется лишь одного — проснуться и понять, что все происходящее — всего лишь сон.
Даже не заметила, как машина остановилась. Не заметила, сколько времени прошло.