– У тебя болит голова?
– О-о-о, – простонала маменька из-под пухового одеяла стоимостью пятьсот долларов, – умираю! Слушай внимательно! Я привела в порядок весь архив, разобрала фотографии, письма. Тебе после моей смерти будет интересно посмотреть! Мне признавались в любви такие люди! Поэт Филимонов! Ты, надеюсь, слышал эту фамилию! Еще генерал Бобрин…
Я кивал. Николетта в своем репертуаре. Примерно два раза в год она устраивает спектакль под названием «Близкая смерть» и торжественно пишет завещание. Затем призывает меня и начинает отдавать приказания.
– Вава, ты меня не слушаешь! – взвизгнула Николетта.
– Нет-нет! Я очень внимательно слушаю.
– Тогда почему ты молчишь?
А что я должен делать, по ее разумению? Заламывать руки, падать на пол и биться затылком о паркет?
– Извини, я борюсь со слезами, не каждый день теряешь родную мать!
Николетта села, с подозрением глянула на меня, потом вновь обвалилась в подушки.
– О-о-о, моя голова, тошнит!
– Не следовало пить коктейли, предупреждал ведь.
– Какой ты зануда! О-о-о… Врача вызвали?
– Сейчас придет.
– Тася!!! – завопила маменька.
Домработница материализовалась на пороге.
– Немедленно смени постельное белье, дай розовое, то, новое, с вышивкой. И сорочку другую, голубую, нет, красную.
– За бельем.
– Лучше пижаму, – рявкнула Николетта, – бежевую, с рюшами! Духи принеси. «Миракль».
– Ладно.
– Щетку для волос.
– Сейчас.
– Губную помаду и пудреницу!
– Ты зря так стараешься, – усмехнулся я, – скорей всего приедет замороченная вызовами бригада, которой будет без разницы, какая на тебе рубашка.
Николетта подскочила на ортопедическом матрасе, за который я выложил такую сумму, что до сих пор тошнит при воспоминании.
– Вы не позвали Сергея Федоровича?
– Так он уехал с семьей отдыхать, – сообщила Тася, – в горы, на лыжах кататься.
– Кого же ты пригласила? – побагровела маменька.
– Ноль три набрала.
Николетта на секунду потеряла от гнева голос, но потом он к ней, к сожалению, вернулся, и матушка завопила так, что труба, от звука которой пали стены Иерихона, почернела бы от зависти.