Будь моей

Черт, Александра думала, что вне зависимости от оружия он не может выиграть у этого здоровяка, вот почему она пыталась вмешаться. Так же точно, как Василий заранее счел Алин развратной, она считала его ни к чему не пригодным, беспомощным придворным щеголем и упорствовала в своем мнении. А его минутное благородство было глупостью: конечно, следовало настоять на сабле.

Граф и сам теперь сомневался, что сможет выиграть бой с помощью оружия, которым никогда не пользовался.

Но, честно говоря, он не мог последовать ее совету, хотя и очень этого желал.

Александра сочла бы это слабостью и лишним доказательством его никчемности. Конечно, с одной стороны, неплохо, но Василия почему-то не устраивала репутация придворного модника. Черт бы побрал Павла с его дурацким самолюбием! Боже милостивый, кнуты!

И как же, черт возьми, ими сражаться? Хлестать»; друг друга, пока кто-нибудь не упадет?

Павел уже послал кого-то за кнутами, а сам поспешил в дом готовиться к поединку. Стоявший справа от Василия Лазарь поймал друга за руку, когда тот начал слезать с коня:

— Это же нелепость.

Он хочет использовать тебя как суррогат Штефана.

— Скажи мне что-нибудь, чего я не знаю, — буркнул Василий, отпихнув Лазаря.

— А если я скажу, что ты должен отказаться? Василий и сам прекрасно это понимал. Ему хотелось заплатить выкуп, разорвать помолвку и отправить Александру со своими кобылами в Россию. Разумеется, ему вовсе не нужна была ее благодарность, потому что она только бы осложнила дело. Но сказать, что он согласен уступить одну из кровных лошадей, было как-то неловко.

Так почему же все-таки он принял вызов? Чтобы отплатить за дар, полученный прошлой ночью?

Испытывая отвращение к себе и ко всему происходящему, Василий спешился, но успел тихонько сказать Лазарю:

— Успокойся, друг мой, если это окажется слишком больно, я сдамся и заплачу двойную цену."

"— Ну хорошо хоть, что ты не совсем свихнулся, — заметил Лазарь. Это, кстати, был спорный вопрос, но Василий ничего не ответил и направился к дому.

Александра тоже соскользнула с седла и преградила ему путь. Она не слышала его разговора с Лазарем, и слава Богу, потому что у графа не было никакого желания вновь вступать в спор, а она, вне всякого сомнения, стала бы настаивать на своем до самого конца.

— Петровский…

— Беспокоишься обо мне, любовь моя, — , оборвал ее Василий, и его сарказм ясно показывал, что он не поверит ей, даже если она попытается притвориться, что действительно волнуется за него.