Бухгалтер Его Величества

Я разговариваю с его величеством как с ровней – я не привыкла к сословным различиям.

Но, кажется, король и не думает обижаться. Напротив, в его темных глазах появляются искорки.

– Думаю, ваша светлость, вам придется подать им пример.

– Что, простите? – бумаги выскальзывают у меня из рук и разлетаются по полу.

Но его величество не обращает на это никакого внимания.

– Вы позволите мне называть вас по имени? – голос его становится мягким и сладким, и я уже не уверена, что прежде слышала в нём металлические нотки.

– Я надеюсь, Элен, мы станем с вами большими друзьями.

22. Его Величество – шпион?

Я всё-таки делаю шаг назад.

– Простите, ваше величество, боюсь, я не вполне вас понимаю. Надеюсь, это была всего лишь шутка, и вы не имели в виду ничего предосудительного. Я хотела бы, чтобы наше сотрудничество было основано исключительно на финансовых интересах Тодории, о которых, простите, вам следовало бы задуматься куда раньше.

Я понимаю, что подобное поведение недопустимо в разговоре с королем, но у человека из двадцать первого века (если он, конечно, не англичанин) практики общения с монархами не так много.

Мой собеседник мрачнеет и тоже отступает назад.

– Вы считаете меня виноватым в том, что происходит в Тодории?

Странный вопрос. А кого считать виноватым? Зарвавшихся министров? Простой народ? Иностранных шпионов? Уверена, если бы его величество вел себя по-другому, многих проблем страна могла бы избежать.

Но вслух я говорю другое:

– Кто я такая, чтобы судить о вашей вине, ваше величество?"

"– Да, вы правы, – он уже не смотрит на меня.

Он смотрит в окно. – Мне было семь лет, когда я впервые услышал, как моего деда обвинили в расточительстве. Это вышло совершенно случайно – я уснул за ширмой в кабинете, и взрослые не заметили меня. С моим отцом тогда разговаривал первый министр Тодории. Он сказал, что если его величество устроит летом еще несколько балов, то будет нечем выплачивать жалованье солдатам. Тогда я впервые задумался о том, чего стоят эти милые развлечения. Министр пытался убедить моего отца попытаться образумить короля. Но дед был не из тех, кто слушает чужие советы. Он любил лошадей. А бабушка любила драгоценности – к каждому платью у нее был свой дорогой гарнитур. Знаете, сударыня, они могли закончить так же, как Людовик Шестнадцатый и Мария-Антуанетта, просто в Тодории не нашлось тех, кто открыто выступил бы против них.

В его голосе слышится боль. Должно быть, эти детские воспоминания тревожат его до сих пор.