Никто, разумеется, не сунется в барский дом любопытствовать, что это за странный свет за такой — но сплетни непременно пойдут, а это лишнее, следов лучше не оставлять, никаких…
Ну да, понятно… На диване в углу, в обнимочку, мирно спали его сиятельство князь Барятьев и госпожа очаровательная террористка, из всех видов человеческой морали познававшая лишь революционную, с настоящей моралью, в общем, и рядом не стоявшую. Голова красавицы идиллически покоилась на плече любовника, она тихонько посапывала, князь басовито похрапывал.
Сузив луч так, что он теперь был не толще мизинца (там имелось для такого приспособление), Савельев подошел, остановился прямо перед ними, по-прежнему светя в пол. В полный голос, ради последней проверки позвал:
— Федор Федорыч! Татьяна!
Ни малейшей реакции, с тем же успехом можно обращаться к бронзовой статуэтке оленя в углу. Засиделись после ужина, до спальни дойти не успели… Ну, спите, хорошие мои, и пусть вам что-нибудь приятное приснится…
Вернувшись в коридор, прикинул направление и двинулся в правое крыло дома.
Дважды он натыкался на спящих лакеев — один, похрапывая с присвистом, полулежал в расшатанном кресле, другого сморило, когда он куда-то шел — и холоп прикорнул прямо на полу. Ни один не пошевелился, когда Савельев проходил мимо.
Савельев посветил на непонятный темный предмет, наполовину перегородивший коридор. Все непонятности тут же пропали: это оказался Мокей. По пояс он в коридоре, в распахнутой двери, а остальное в комнате. Расслабившиеся пальцы правой руки держат длинный кривой нож, остро заточенный, отсверкивающий в луче фонаря.
Задумчиво глядя на распростертого колдуна, Савельев подумал, что с этим обстояло самую чуточку иначе. В отличие от всех прочих, колдун, должно быть, ощутил действие снотворного, и, совершенно справедливо полагая в происходящем чей-то умысел, вооружился тем, что имел под рукой, и кинулся искать виновного — но тут и его сморило, болезного, слабы оказались его чародейные умения против персидского зелья… Вот и славно.