Соображаешь?
— Соображаю, — сказал Савельев. — Но ведь и жалованье будет?
— Конечно, — кивнул Кушаков. — И жалованье, и наградные у меня выдают исправно, как по часам… Ну что, Михайло, договорились? Жутких клятв я с тебя брать не буду. Что клятва? Тьфу, плюнуть и растереть… Я на ум твой надеюсь и житейскую сообразительность — а у тебя и то, и другое имеется…
— Договорились, — сказал Савельев.
— Если обманешь или подведешь — шкуру спущу, — будничным тоном сказал Кушаков.
— Постараюсь, — серьезно сказал Савельев.
— Руки у меня давненько чешутся запрятать князиньку вон туда, — он указал на дверь, за которой располагались пыточные. — Да не могу, не могу…
— Это вы-то? — с искренним недоумением спросил Савельев.
Кушаков вытаращился на него словно бы оторопело, потом расхохотался:
— Уморишь ты меня, Михайла! Окончательно начинаю верить: кто бы ты ни был, но долгонько прожил вдалеке от России… Ты что, не знаешь, кто твой наниматель?
— Князь Федор Федорыч Барятьев, — сказал Савельев. — Не беден, молод, не женат… Занимается научными опытами.
— Дитятко… — фыркнул Кушаков. — Федька Барятьев — лейб-кампанец. Понял теперь? Ну, слава богу… Лейб-кампанец, мать его через плетень… Триста восемь их на всю Российскую империю, славных витязей, что возвели матушку на престол… ну, сейчас уже на дюжинку поменьше, иные от нечаянной фортуны пили столь люто, что быстренько упокоились.
— Это какая?
— Знаешь, чего Матушка боится пуще всего на свете?
— Откуда ж? Давненько в России не был, тут чистая правда.
— Колдовства, — понизив голос, пояснил Кушаков. — Любого колдовства и ведовства, какое только есть.