Я б сам тут жил, вместо того чтоб всемером в одной комнате с тещей, блядь.
Неместные так хорошо матерятся, такими родными сразу становятся, словно твою старую рубаху с благодарностью донашивают.
— А зачем вырезали, говорят?
— Никто не знает. Я бы остальных дорезал тут, кто остался… Слушай, друг, у меня заказ. Выходи, ну.
Я вышел из машины в грязь непонятного происхождения: обильных дождей не было давным-давно. Поднял ногу, раздумывая, куда бы ступить еще, но не нашел сухого места и пошел по грязи дальше — она закончилась у самого подъезда.
«Ну и где у нас… всё происходило?..»
Деревянные, крашенные в неопределяемый цвет двери. Под окнами вроде как место для палисадника, но несколько сотен размякших сигаретных бычков среди подавленной травки не дают всходов.
Занавесок на окнах почти нет. Из нескольких форточек свисают штаны и прочие половые тряпки.
Открылась одна из парадных дверей, вышел пацан лет восемнадцати, прыщ на подбородке, наколка на руке.
Я не успел познакомиться с ним прежде, чем он стрельнул закурить.
— Здесь живешь? — спросил я, протянув ему сигарету: нарочно для этого случая приобрел пачку подешевле.
— Здесь живешь, — ответил он хрипло и неуважительно, шамкая слюнявыми губами фильтр.
— Давно?
— Про жмуриков интересуешься? — понял он меня сразу. — Тут все про это спрашивают… и все рассказывают, хотя никто не знает. Потому что те, кто знают, — на кладбище, а все остальные — спали.
— Там не было девок, — усомнился я, читавший новости.
— Ну как девку — бабу, ей за сорок было. Пятьдесят два, что ли. Только я от нее ушел часов в восемь, и то потому, что бухнуть было нечего — всё выпила и спала, бля, как лошадь.