Есть ли у них сейчас эта литания? Наверное, уже нет, ведь они больше не бьются за Бёрко.
«Раньше легионеры принадлежали твоей семье, – тяжело вздохнул Люмьер, когда впервые упомянул их. – Их сердца бились ради Бёрко. – И горько добавил: – Лучшие из лучших. А теперь они служат старейшинам…»
Я скептически отнёсся к его словам, но вслух ничего не сказал. Иногда казалось, что Люмьер жил воспоминаниями о прекрасном прошлом и тешил себя будущим, в котором Империя непременно должна возродиться из пепла благодаря мне.
– Я бьюсь не за себя, я бьюсь за Империю, – несколько раз твёрдо проговорил я, вслушиваясь.
Хотелось верить, что я правда мог биться за Октавианскую империю – мифическую страну, к которой мало что испытывал, но с которой меня многое связывало.
Отложив ручку в сторону, я сконцентрировался на тёмном пламени, появившемся на ладони. Люмьер советовал тренироваться каждый день, но у меня уже крыша ехала от ненавистных треугольников и стрел. Я хмуро уставился на огонёк.
Это то, что позволяет мне быть чистокровным. То, из-за чего я должен чувствовать себя важнее полукровок и низших. Крепко сжав кулак, я ударил по поверхности стола – спасибо, ребро сразу напомнило о себе, – да так, что ручка подскочила.
– Какая чушь, – сердито прошептал я себе под нос.
Оставшись без тёмной материи, кем я буду? Останусь таким же важным для Октавии чистокровным? Или стану низшим? Где грань, что разделяет нас? Кто вообще вправе нас делить? Я злился, только думая об этом. И всё же мне не давала покоя одна мысль.
Кем я буду без тёмной материи? Извлекателем? Гедеон говорил, что извлекатели – низшие.
Я уставился на свои руки.
«А если забрать материю у чистокровных… – лихорадочно пронеслось в моей голове, – кем будут они?»
Представить страну без тёмной материи было так приятно, что я даже на миг улыбнулся. Все равны, все едины. Никто больше не выделяется, никто не кичится силой.