Только в доме… Недайхлеб говорит, в кухарки могу пойти к владельцу или по дому убираться. Но это пока так. А потом я ему на что?
– «Пока» долго не протянется, Пелагея. Сожитель твой не просто в канале утонул. Его туда уже мертвого бросили. Убили и бросили.
Баба вскрикнула:
– Что вы говорите? А околоточный нам сказал, что несчастный случай по пьяному делу! То-то я…
На этих словах Кончикова прикусила язык и замолчала.
– О чем ты? Говори как на духу, что сейчас на ум пришло!
– Это, ваше высокоблагородие, бабская глупость и ничего другого.
Алексей вперил в свидетельницу строгий взгляд и добавил в голосе суровости:
– Крутишь? И не стыдно тебе, христианке? Твоего сожителя, почти что супруга, лютой смертью казнили. А ты покрываешь? А ну говори, как есть, иначе в тюрьме сгною! Пойдешь под суд как укрывательница. Пять лет каторги!
Баба окончательно смешалась. Лыков не собирался останавливаться:
– Если боишься Недайхлеба, то зря.
Эта догадка пришла в голову сыщику еще в Четвертой роте, и сейчас он высказал ее вслух. Пелагея молчала.
– Ну? Не бойся, из тюрьмы Парамон тебе уже ничего не сделает.
– Так другие сделают! – всхлипнула женщина. – Нет, ничего я не знаю, отпустите меня домой.
– Домой? Да это не твой дом.
Тут баба всхлипнула и вдруг стала говорить.
По ее словам, Осташков действительно не собирался продавать заведение. Более того, даже хотел прикупить новое. Вторую портерную, которая располагалась где-то на Песках. Он ездил туда смотреть, приценивался и склонялся к покупке. Идея его была послать в новоприобретенное заведение Недайхлеба, а здесь встать за прилавок самому.