Ночная рубашка и пеньюар были самого скромного фасона, однако все же это была одежда, которая создавалась специально для того, чтобы ее снимали, и взгляд его все время норовил скользнуть вниз, к шелковому подолу, который доходил до самого пола, так что лишь чуть видны были пальцы босых ножек.
Боже правый, теперь он пялится на пальцы ее ножек! На пальцы босых ножек! Что дальше-то будет?
– Почему ты сердишься на меня? - снова спросила она.
– Я не сержусь, - отрезал он. - Я просто хочу, чтобы ты убралась… - Он вовремя осекся.
– Это потому, что я собралась снова выйти замуж? - спросила она глухим от волнения голосом. - Поэтому?
Он не знал, что ответить, и просто продолжал сердито смотреть на нее.
– Ты считаешь, что я тем предаю Джона, - продолжала она тоном обвинителя. - Ты считаешь, что мне следует провести остаток жизни, оплакивая смерть твоего двоюродного брата.
Майкл прикрыл глаза.
– Нет, Франческа, - сказал он устало. - Никогда ничего подобного…
Но она не слушала его.
– Ты думаешь, я перестала оплакивать его? - сердито воскликнула она. - Ты думаешь, я не вспоминаю о нем каждый божий день? Ты думаешь, это приятно - сознавать, что мой повторный брак будет пародией на то, что для меня свято?
Он посмотрел на нее. Она дышала тяжело, вся во власти гнева, и, вероятно, скорби тоже.
– То, что было у нас с Джоном, - продолжала она, теперь уже дрожа всем телом, - я и не надеюсь обрести, выйдя замуж за кого-нибудь из тех мужчин, что шлют мне цветы. Для меня сама мысль о повторном браке - это профанация, и себялюбивая профанация к тому же.
"Она умолкла то ли от избытка чувств, то ли потрясенная тем, что с ее губ сорвалось самое настоящее проклятие. Она так и стояла, хлопая ресницами, приоткрытые губы ее дрожали, и вид у нее был такой, словно она может рассыпаться на кусочки от малейшего прикосновения.
Ему следовало проявить больше сочувствия. Следовало попытаться утешить ее. Он так бы и поступил, если бы только они сейчас находились в какой-нибудь другой комнате, а не в его спальне.
И за собой следить.
Она снова взглянула на него. Глаза ее были огромными и сияли невыносимой синевой, даже при свете свечей.
– Ты не понимаешь, - сказала она, отворачиваясь. Подошла к длинному, низкому комоду, тяжело оперлась о него. Пальцы ее так и впились в дерево.