Я обожгла себе пальцы и чертыхнулась, удерживая «лицо» при Полине. Не покажу свою слабость!
Надо было подождать, прежде чем лезть наверх.
Очередное поражение.
Я ничего не могу сама.
На звон битого стекла в комнату приходит Рустам. Он знал, что Полина у меня.
— Что у вас здесь? Лампочку поменять надо?
Слезы все же текут по щекам — я с ненавистью ощущаю их. Вытираю рваными движениями, опускаю подбородок. Внизу осколки. Даже на стуле, на котором я стою.
— Помоги ей слезть, — слышу тихий шепот Полины.
Рустам идет ко мне, я слышу.
Я слезу. Я сама.
— Аккуратно, внизу осколки. Я помогу, ладно? Держись за меня.
Без разрешения Рустам подхватывает меня на руки, и это становится последней каплей.
Запах чужого мужчины вызывает отторжение. Я упираюсь в чужие плечи, и все кажется таким неродным, пугающим.
До чертиков не мое. Чужое.
— Отпусти! Отпусти! — повторяю, как заведенная, — я сама, не трогай меня!
К счастью, Рустам быстро ставит меня на ноги, как только мы отходим на безопасное расстояние.
Чистая ложь. Ничего не в порядке.
— Я здесь подмету, а Рустам вкрутит новую лампочку. Ладно, Жас?
— Ты не одна, Жасмин, — сказал Рустам и внимательно посмотрел мне в глаза.
— Хорошо. Спасибо, — поблагодарила скупо.
Слава Богу, из детской донесся плач. Не выдержав немого молчания, я под этим предлогом сбежала в детскую.
— Я здесь. Мама уже здесь, Эмиль, — я взяла сына на руки.
"Признаю, что с лампочкой у меня ничего не вышло, но с детьми у меня была особая, прочная связь. С ними я все могла. Я справлялась. Мне даже хотелось больше ответственности, но, как назло, в мои бессонные ночи Ясмин и Эмиль сладко спали. Мне ничего не оставалось, как пить кофе и смотреть на ночное небо из окон особняка.
Спокойные дети — мечта каждой мамы.
Но только не той, которая жаждала доказать всему миру, что она может все.
— Ну, не плачь. Ты же не хочешь разбудить свою сестренку Ясмин?
Сын замер, перестав плакать.
— Правильно. Не будем ее будить, да? Пусть спит. Гляди как сладко!
Я подошла к кроватке, в которой сладко спала дочь. Эмиль послушно затих.
Давид оставил нас, и я понимала ради чего. Ради улыбки дочери и безопасности сына. Ради нашей безопасности.
Только горечь, как ее не сласти, не становилась слаще. В этом вся соль.
За то время, что Давида не было, прошла зима, сугробы размылись.