— Не получишь, — сказала она голосом, которым дед войсками командовал, и будто гром пронесся над крышей, — не получишь ни капли. Убирайся отсюда несолоно хлебавши и не возвращайся к нам никогда.
Коротко вздохнул возле ее плеча Михаил Алексеевич, подался вперед, явно намереваясь заслонить собой, но Саша лишь вскинула в его сторону руку:
— Стой, лекарь, где стоишь. Пришла моя пора раздавать долги.
И приблизилась еще к чудищу, едва не касаясь его:
— Я, дочь вольного атамана, именем убитой мною матерью говорю тебе — вся нечисть этого мира получила с меня свое.
Черт по-бабьи яростно завизжал, да так противно, что полопались окна, но Саша не тревожилась из-за этого. Она знала, что ночь надежно укрыла их, спрятала все звуки, погасила даже звезды. Круглая луна сбежала прочь, не желая видеть гнусь лукавую.
И начал черт уменьшаться, съеживаться и стихать.
Затрясся, как болезный, а потом сиплым, ослабевшим враз голосом проблеял:
— Вижу и признаю твою силу, дочь атамана.
Саша захохотала, вскипела кровь, закружила голову хмельным неистовством, и черт с громким хлопком исчез, только запах серы остался.
Только после этого она повернулась к Михаилу Алексеевичу.
Было темно, но Саша слышала, что он слабо дышит — прерывисто и едва-едва.
Что сердце почти остановилось от потрясения.
Что этот кошмар его чуть-чуть не угробил.
— Мы с тобой в расчете, лекарь, — проговорила она все еще тем, грозовым-громовым голосом и замолчала, успокаивая раскаты.
Вдохнула полной грудью, коснулась кончиками пальцев сжатой в кулак крупной руки.
— Милый мой, — уже совсем по-человечески прошептала Саша, — как же ты истерзался, как настрадался!
Что ее ослепило? Что застило глаза?
Широкие плечи.
Глаза цвета весеннего неба.
Доброта, невозможная доброта и прощение — даже стоя на коленях в ожидании удара кнута, Михаил Алексеевич не сердился на Сашу!
Он ведь вовсе не изменился, ее лекарь, помолодел просто — вот за что приходил взыскать плату цыганский черт.
— Не отдам, — бездумно продолжала Саша, ощущая, как под ее пальцами разжался его кулак, а от слов ее снова забилось его сердце — сильно и торопливо, будто пытаясь нагнать все убежавшие годы.
Неужто морщины и их отсутствие раскалывали одного человека надвое?
Стоило только посмотреть на него, как следует посмотреть, как она непременно догадалась бы.
Вот отчего безнадежная скорбь.