Я дерзила больше обычного, лезла на рожон, язвила, а Лед, который раньше закидал бы меня штрафными баллами, теперь начисто игнорировал все мои выходки. Время от времени бросал в мою сторону холодные взгляды, но не чаще, чем на Веелу, Медею или того же Брендена.
Чего я добиваюсь? Мне бы радоваться, что Тайлер – нет, я не имею никакого права звать его по имени – что Эйсхард держит слово, ведет себя как беспристрастный командир, а я злюсь.
Почему-то его равнодушие ранит сильнее ненависти.
«Ты сошла с ума, Алейдис! – одергивала я себя.
Если он вообще существовал в реальности, а не только в воображении шутника, подбрасывающего мне записки. Эйсхард первые дни не позволял мне ходить по дорогам Академии одной и сам всегда оказывался поблизости, стоило выйти куда-то за пределы аудитории, столовой или тренировочного зала. Я так привыкла, что он стоит за моим плечом… Но потом, видимо, и сам Лед счел записки глупым розыгрышем и перестал следить за мной каждую минуту.
«Ненавижу! Ненавижу, ненавижу, ненавижу!» – мысленно твердила я.
По ночам я снова чувствовала его губы на своих губах, жар дыхания, горьковатый вкус поцелуя… Эйсхард стал первым мужчиной, которого я поцеловала. Первый поцелуй не забывается, а Лед сразу выкинул глупую девчонку из головы.
Гадство! Совру, если скажу, что меня это не задевает.
Лет в двенадцать, когда я превратилась в колючего подростка, я доставала папу своими выходками. Могла оседлать коня и ускакать за пределы гарнизона. Самостоятельно проколола уши и несколько дней носила в горящих воспаленных мочках безвкусные сережки с огромными бусинами. Испортила штору, пытаясь сшить из нее платье. Тогда я не понимала, почему я так злюсь на отца и что со мной вообще происходит. Но папа все понял.
И вот, пожалуйста, я будто снова стала малышкой, которой недостает внимания. Нет, так дело не пойдет. Я взрослая, умная девушка и возьму себя в руки.
Как назло, именно Медея заметила, что со мной творится неладное.