Пока он карабкается в коляску, ему не до Табаки, а усевшись в нее, он видит, что тот сосредоточенно набивает рюкзак. Рюкзак так раздут, что его не застегнуть, но Шакал тем не менее запихивает в него что-то еще.
— Зачем все это?
— Свитера на случай холода. Еда на случай голода. Оружие на случай внезапностей, — объясняет Табаки. — В ночную жизнь налегке не уходят, дурачок!
Курильщик не спорит. Они по очереди выбираются в тамбур, а оттуда — в кромешную тьму коридора, где Табаки заставляет Курильщика погасить фонарик. «А то нас увидят все, у кого глаза уже привыкли, а мы не увидим никого».
Курильщик послушно выключает фонарик, и тьма обступает их.
— Вот теперь поехали, — шепчет Табаки.
Дом пугающе темен и кажется спящим. Глаза не привыкают к этой темноте. Стены вырастают там, где их вроде бы быть не должно. Табаки и Курильщик едут медленно. Иногда им мерещатся чьи-то шаги спереди или сзади, они останавливаются и слушают. И сразу тот, кто шел, тоже останавливается. А может, им это только кажется. Потом они натыкаются на нечто и включают фонарики.
— Можно подумать, кто-то специально пугает, да? — спрашивает он. В голосе страх — и детское наслаждение страхом.
Курильщик не разделяет его восторгов. Пустая коляска ему не нравится. Табаки долго изучает ее, но не может установить владельца.
— Какая-то безликая, — жалуется он. — Совсем заброшенная…
Они надевают свитера, оставляют коляску и едут дальше.
По Перекрестку бродит босоногий Слон в полосатой пижаме.
Слепой проносится по коридорам холодным ветром, не задевая стен, и даже чуткие крысы не замечают его, пока он не оказывается совсем близко. Он вдыхает запах сырости, разъедающей штукатурку, и запах обитателей Дома, въевшийся в ветхий паркет.