После Фитиля и Соломона с Доном он стал очень нервным на этот счет, и все выспрашивал Черного, куда бы они со Слепым пошли, если бы у них что-то получилось, наверное, думал таким образом отыскать тех троих, как будто Серодомный люд, как косяки мигрирующих лососей, способен двигаться только в одном направлении. Сам я не видел, что они там сотворили, но, судя по длительности ремонта, ущерб изолятору был нанесен изрядный.
Я спохватываюсь, что говорю слишком долго, не слыша ответных реплик, и с подозрением гляжу на Русалочью голову, соскользнувшую с моего плеча куда-то под мышку.
— Эй, ты часом не спишь, любительница историй? Я ведь для тебя стараюсь, сотрясаю воздух…
— Нет, конечно, — отвечает преувеличенно бодрый голос, слегка приглушенный рукавом моей фуфайки. — Я внимательно слушаю. И размышляю.
— О чем именно ты размышляешь с таким сонным видом?
— Ну, — она отстраняется, и я опять вижу надпись в прорезях жилетки о том, что она помнит все, — я думаю, как сильно отличаются друг от друга рассказы об одном и том же, при том, что ни один из рассказчиков по-настоящему не врет.
— Все зависит от рассказчиков. Ни один рассказ не может передать действительность такой, какой она была. Я уже сказал тебе, что предпочитаю истории Табаки.
— Ну а я предпочитаю сравнивать разные истории.
Жалобно кряхтя, она выпрямляет согнутые ноги и вытягивает их. Легкие кеды, серые от долгой носки, заштопаны у кромки резиновых носков.
— Это еще что за ненависть? — удивляюсь я. — И к кому?
Она опускает голову, рассматривая надпись.
— Ну… просто так. На всякий случай. Надо же иметь и что-то такое мрачное.
— По-моему, вовсе не обязательно.
«Ненависть до гроба» скрывается под пепельными узелками, и мне сразу становится спокойнее.
Русалка поднимает к лицу колени и обнимает их, грустно сгорбившись. Ни надписей, ни человека, одни струящиеся потоки волос.
— Ты считаешь, что мне не подходят сильные чувства? Что мне это как бы не идет, да?"
"Я наступил на больное место.