Все, что мы дадим ему, полетит туда, ведь никакой ужин не заменит счастья покормить другого, особенно если этот кто-то — огонь, могущественное божество, чьей истинной силы Толстый не знает, но догадывается о ней.
Чтобы он не расстраивался от того, что костер гаснет, Рыжая говорит про угли. Что они тоже красивые — «как маленькие красные звезды», говорит она, и Толстый кивает, подтверждая сходство.
— Я разожгу для тебя такой же костер завтра, — обещает Рыжая.
— Зачем тебе это? — спрашиваю я. — Он ведь может привыкнуть.
Рыжая молчит. «Пусть привыкает, — слышно в ее молчании. — Я буду носить его сюда каждый вечер. И жечь для него костры. Пусть скармливает им щепочки и поет. Нельзя только думать о том, что будет дальше. Когда я не смогу приносить его сюда, потому что не будет никакого сюда. Меньше всего стоит думать об этом».
— Не слишком ли многих ты приручила, Рыжик? — спрашиваю я.
В вопросе только нежность, я понимаю ее слишком хорошо. Я понимаю, каково это — не приручать, если ты любишь, когда любят тебя, если обретаешь младших братьев, за которых ты в ответе до конца своих дней, если превращаешься в чайку, пишешь незрячему любовные письма на стенах, письма, которые он никогда не прочтет.
Она смотрит на меня и тут же отводит взгляд. Потому что и я — один из тех, кто давно приручен.
Она тянется ко мне, и мы обнимаемся, соприкоснувшись лбами над макушкой Толстого. Совсем недолго, она почти сразу отодвигается.
— Ты сердишься из-за Лорда, — говорит она. — Но я не виновата…
— Я не сержусь.
— А Курильщик…
— А это вообще ерунда.
Я смеюсь.
Ей все равно, сколько человек слышат их ссоры с Лордом, ей все равно, с кем Слепой, если он не с ней, ей без разницы, голая она или одетая, девушка она или парень, это стайный зверь, таких выращивает Дом, и Курильщик отчасти прав — Рыжая монстр, как многие из нас, лучшие из нас. Будь я проклят, если попрекну ее этим.
Она кивает и встает. Уже почти стемнело, угольки еле тлеют, Толстому, наверное, холодно.