Макар тогда поймал свою хохочущую папарацци, бросил на кровать, навалился сверху и отобрал камеру. Пока удалял снимки, выяснилось, что боксеры он натягивал зря, потому как раскрасневшаяся под ним девушка с разметавшимися волосами не оставляла иного выбора. Мак даже заподозрил, что она его специально дразнила.
А следом за воспоминаниями вернулась та самая пронзающая, выкручивающая изнанку боль, которую он с таким трудом загонял глубоко внутрь, но которая все же иногда с боем прорывалась наружу, и тогда захлестывала так, что в глазах темнело.
Тим говорил, что со временем должно стать легче, но Макару легче не становилось, наоборот, чем дальше, тем сложнее было удерживать себя в рамках, в которые он сам себя запихнул. Тимур считал, что это в нем говорит уязвленное самолюбие, что если бы Эва не бросила его, а он сам ушел, то уже давно забыл бы ее. И Макару даже смешно делалось.
Какое самолюбие? Да скажи она ему, что он ей нужен — похер зачем, шкаф передвинуть в комнате, — без машины, пешком бы к ней пошел.
Макар помнил о данном Нике обещании поговорить с Эвой, но обещать всегда легко. А вот как с ней встретиться, он понятия не имел. Заявиться внаглую в особняк Ямпольских, так не станет она с ним разговаривать, он холдинг ставил, что не станет.
В последнюю их встречу Макар видел, как она напряжена, особенно, когда Машка бросилась ему на шею.
Он был уверен, что Эва их выбросила, Ямпольский наверняка задарил ее бриллиантами. Макар наслушался росказней, как Арсен сходит с ума по своей молоденькой жене. Конечно, чего бы не сходить в его-то сорок пять… Но Макару в самых изощренных пытках не могло явиться, что это Эва, его Эвочка, его…
Эва не только не выбросила серьги, она отдала их дочке, и это было очень правильно, потому что на самом деле Машка должна была быть Демидовой, а не Ямпольской.