Мак слышал, как медики говорили, что пуля прошла навылет, теперь следовало определить, насколько серьезно задеты внутренние органы.
Дышал Ямпольский прерывисто, неравномерно, будто сломанный паровой механизм. Скорее не увидел Макара, а услышал, открыл глаза и снова замер, уставившись в небо. Может, его тоже впечатлили вертолеты?
— Макар… — донеслось хриплое, и когда Мак наклонился ниже, цепкая рука схватила за запястье, — она моя дочь.
— Она моя дочь! — сразу накатило раздражение и злость. Макар дернул рукой.
Но Арсен еще крепче сжал руку. Сильный, сволочь… Остановился, переведя дыхание, было заметно, как тяжело ему говорить.
«Ну так и молчи, обойдемся без твоих напутственных речей…»
Но Ямпольский молчать не собирался, он сипло продолжил, через силу выталкивая каждое слово:
— Дурак! — и даже оскалился. — Машка твоя, а Эва моя…
Сказанное повисло в воздухе, отказываясь проникать в мозг. Эва… кто? А Арсен продолжал торопливо, ввинчивался пальцами в руку Макара, словно боялся не успеть, перемежая слова с хрипами и судорожными вдохами, как будто легкие были затерты наждачкой:"
"— Брак фиктивный, есть договор… Ермак знает, он поможет… Отмыть… И ты помоги… Не было… Ничего не было, ни разу, клянусь… Даже в мыслях…
Если бы сейчас подошли санитары со смирительной рубашкой, Мак сам бы с радостью согласился на лечение.
— Прииски… Машке… Обещай!
Конечно, он обещал, разве сумасшедший может отказать сумасшедшему!
— Макар Романович, на два слова… — подошедший генерал вздохнул несколько сочувствующе, а Макар стоял, весь закаменевший, и смотрел, как носилки грузят в салон реанимационной машины, туда же садится Эва, дверцы захлопываются, и машина выезжает со двора.
Ермаку пришлось дважды объяснять Макару, как открылось кровное родство Арсена и Эвангелины Ямпольских, при этом на вопрос о причине фиктивного брака он ответил весьма уклончиво.
Но Макара сейчас интересовали два конкретных органа — собственные мозг и сердце. Если они взорвутся от полученной информации, вряд ли Ермак сможет чем-то помочь. А хотелось, чтобы не взорвались, потому что все, все виделось теперь в другом свете.