Открытым ртом хватала воздух. И он сильнее сжал. Не уйдет. Не пустит! Вдавил в подушки, заражаясь от ее дрожи, сам провалился в черный омут. Когда только мышцы сводит до болезненной дрожи удовольствия. И под веками марево. А в руках — она.
— Сильно любишь?
Он наблюдал за тем, как Таня пыталась привести себя в порядок дрожащими руками. Но расческа все время падала. Да и майку она никак не могла расправить. Скомканный халат ветеринара валялся на полу кабинета. Казак любил ее ночные дежурства. Нагло вламывался в клинику и требовал внимания.
Таня обернулась через плечо и усмехнулась в ответ на его вопрос.
— Думаешь, я сюда табунами мужиков пускаю, чтоб на диване поваляться, когда работы нет? Я правила клиники ради тебя злостно нарушаю…
Таня умолкла, наверное увидев, как закаменело его лицо и сжались руки.
Рефлекс.
— Виталик?
Непроизвольная, неконтролируемая реакция. Удержать. Не выпустить. Удавить любого, кто просто рядом очутится.
Стоп. По тормозам. Все давно окончено. И пеплом посыпано. И не вспоминал он об этом больше двадцати лет.
Она отбросила гребанную расческу и шагнула к нему. Обхватила ладонями щеки, попыталась поднять его голову, заставить посмотреть ей глаза. Но Казак опустил веки. Не хотел, чтобы она видела всю эту злость и бешенство. Тем более не позволил бы разглядеть страх.
— Ты же не серьезно? Виталик? Я пошутила. Ты же сам знаешь, что нет никого другого. И я тебя люблю, — осторожно попыталась воззвать к его разуму. Просто не знала, что в данный момент разум отсутствовал.
"Под конец она возмутилась. И это заставило Виталия криво усмехнуться. Подействовало. Он все-таки глянул на нее, поймав, накрыв ладони Тани своими, сильнее прижав к своим щекам. Со своей стороны, Таня была права: он действительно проводил с ней слишком много времени. И она, если начистоту, даже не представляла, насколько много.