– Инициативу мы с тобой перехватили. Конечно, доказательств у нас никаких.
Гурова прервал телефонный звонок.
– Слушаю.
– Здравствуй, Лева. Три часа ночи, а ты не спишь, – Гуров узнал спокойный, немного ленивый голос своего начальника полковника Орлова.
– С добрым утром, Петр Николаевич. Я в загуле, а вы все еще в кабинете? Срочно понадобилась консультация профессионала?
– Пока человек шутит – он живет.
Гуров тронул кончиками пальцев вздувшуюся шишку.
– Как с погодой, Лева?
– Великолепно, – Гуров прикрыл мембрану ладонью, подмигнул Отари.
– На тебя пришла анонимка. И не мне, не генералу Турилину, а в кадры. Константина Константиновича вчера вечером не было, я сначала хотел переговорить с ним, потом позвонить тебе, да не спится. Куда ты там вляпался?
– И что нового обо мне сообщили?
– Взял десять тысяч.
– И десять бы не помешали, но уверен, что дадут и сто! – рассмеялся Гуров.
– Тебе сколько лет? – вспылил Орлов. – Ты что, все еще Лева из Могилева? Жена Цезаря должна быть вне подозрений! Ты куда лезешь?
– В цвет, полковник, иначе бы не тратили денег на телеграмму. Из какого отделения отправили?
– Мальчишка! Ты понимаешь, что эта телеграмма будет храниться в твоем личном деле вечно?
– Ничего, скоро следователь приобщит ее к уголовному делу, – Гуров начинал сердиться."
"– Дурак и мальчишка, – перебил Орлов.
– Из какого отделения отправлена телеграмма? – повторил свой вопрос Гуров.
– Она что, у меня под подушкой лежит? Спокойной ночи! Если в одиннадцать не будешь у телефона, – я тебе не завидую!
– Угрозами, Петр Николаевич, – начал было Гуров, но услышал гудки и положил трубку.
– Твой генерал очень умный, – сказал Отари, – он поймет правильно.
– Ни один генерал, Отари, даже сверхумный, не хочет лишних забот.
– Это точно, – Отари кивнул. – С чего начнем утром?
– Я буду спать, ты отправишь дактокарты в прокуратуру и найдешь человека с зонтом. Ничего не знаю, и слушать не хочу! Ты его найдешь, потому что он здесь и нам необходим.
На всех фронтах
Выяснив, что за Толиком Зиничем наблюдают, Юрий Петрович, переполненный негодованием и жалостью к себе, некоторое время находился в прострации. Он был умен, осторожен и расчетлив.