Когда я провожу пальцами по вдавленным в бумагу буквам его имени — это пробуждает что-то внутри меня, и я задаюсь вопросом, является ли любопытство моего странного преследователя таким же необузданным, как и моё.
Эта мысль пронзает мой разум, и я хочу знать, испытывает ли он искушение прикоснуться ко мне, наблюдая за мной в моей постели. Мысль о том, что, возможно, он уже сделал это, проносится сквозь меня, и что-то вроде лесного пожара распространяется между моих бедер, заставляя меня немедленно почувствовать груз вины тяжелее, чем одеяло, обернутое вокруг меня.
Внизу открывается входная дверь, отрывая меня от моих мыслей, и я понимаю, что опаздываю. Мое тело болит от нехватки энергии. Такой, какая всегда бывает перед тем, как встать и быть готовой к такому важному событию.
— Бра-йо-ниии! — слышу я раздраженный голос брата с первого этажа.
Его неуклюжие шаги поднимаются по деревянной лестнице нашего двухэтажного дома, пока он не появляется у моей двери. Его мускулистое телосложение, выглядящее подтянутым под рубашкой и брюками, до сих пор удивляет меня.
Нехотя я протискиваюсь мимо него, встаю с кровати и иду в ванную.
Темные волосы, фарфоровая кожа. Дьявольская кукла. Они никогда не говорили, что думают обо мне именно так, но их глаза с едва уловимым неодобрением кричали о том, что это непреднамеренный ярлык.
Мама всегда беспокоилась, что в этом есть какой-то скрытый смысл. Библейское предупреждение, в котором нужно было заверение, чтобы его искоренить. Они были строги со мной. Строже, чем с Баретом.