Вспоминая об этой истории много позже, Саша не раз думал, что лучше бы его отдали рабочим с вагонного завода.
Сколько он себя помнил, он всегда всем мешал. Новая мать печатала на машинке статьи, которые отправляла в крупные московские журналы. Пепел сыпался с ее сигареты на ворсистый персидский ковер. Стук клавиш ввинчивался в голову, не давая маленькому Саше уснуть. Он хотел есть. А еще хотел большое яблоко, лежащее на краю стола. Но брать яблоко без разрешения было нельзя, и спросить этого самого разрешения нельзя тоже, потому что отвлекать мамочку от работы было строжайше запрещено.
Своего нового отца он видел только на вернисажах, где стоял между родителями, наряженный в колючий костюмчик и душащую бабочку. В остальное время отец либо пропадал в мастерской, либо пил с приятелями, либо ездил по бесконечным заграничным турне, либо уезжал жить на дачу, потому что творческий человек нуждается в покое и одиночестве, либо переезжал жить к какой-нибудь почитательнице его таланта.
Съезды к почитательницам, сопровождаемые бурными скандалами и битьем посуды, а также возвращения блудного мужа домой, сопровождаемые столь же бурными примирениями, в его новой семье случались примерно раз в год.
Когда ему исполнилось восемь, отец умер. Сердце не выдержало то ли обильных возлияний, то ли очередной сексуальной эскапады, то ли падающей популярности, а вместе с тем и доходов.
В детдоме было плохо и страшно. Гнусно пахло тушеной квашеной капустой, по утрам склизкая мерзкая масса, называемая отчего-то овсянкой, сползала вниз по пищеводу, вызывая рвотные спазмы, мальчишки часто били его, накрыв одеялом, просто так били, от живущей внутри злости. И не было ни запаха краски, ни картин, развешанных по стенам, ни разговоров об искусстве.
"Ему было четырнадцать, когда его усыновил Гоголин. Саша даже не сразу понял, что этот дядька, похожий на известного писателя Гоголя, хочет его усыновить. А когда понял, то просто очумел от счастья. Теперь у него была своя спальня, мягкие белые подушки, теплое одеяло, которое можно было накидывать на голову, не боясь, что за этим последуют удары.