"
"Шарапов, видимо, хотел пояснить свою мысль о сладком киселе, который нравился обворованному телефонным мастером человеку, но я глубоко вздохнул и быстро, как человек, прыгающий в холодную воду, перебил его:
— Владимир Иванович, у меня неприятность произошла…
Он слушал внимательно, не перебивал меня, не смеялся и не сердился, а только рисовал все время на бумаге какие-то затейливые фигуры — ромбики, кружки, кресты, соединял их между собой, какие-то части заштриховывал, и получался сложный орнамент. И на меня не смотрел, отчего мне казалось, будто он плохо слушает мою историю, продолжая раздумывать о практических психологах и любителях сладкого киселя.
Я договорил до конца, тяжело вздохнул, мы помолчали, потом Шарапов спросил:
— А почему же он на паспорт этот Репнина сдал объявление? — И по-прежнему на его лице не было ничего, кроме скуки, но мы с Шараповым работали давно, и я сразу же безотчетно уловил в нашем разговоре дрожание незримой струны, какой-то непонятный нервный трепет, для постороннего человека совершенно непостижимый за ватной маской недвижимого шараповского лица.
— При твоей внимательности, будь это на фронте, тебя в первой вылазке убили бы…
— Владимир Иваныч, ей-Богу, не понимаю, о чем ты говоришь.
— Я вижу. Прошу тебя — вспомни, с чего мы начали сегодняшний разговор?
— О киселе мы вроде бы говорили… — неуверенно сказал я.
— А до этого? Я спросил тебя, читал ли ты сводку! — тихо сказал Шарапов и побелевшими растопыренными пальцами обеих рук уперся в столешницу. Меня осенило.
…Репнин! Репнин! Господи, как же это я мог забыть!
— Репнин… — сказал я растерянно, — кража в квартире, сберкасса, преступником похищен дареный именной браунинг…
— Именно браунинг, — повторил Шарапов.
— Но зачем ему оружие? Ведь он «майданник», никогда не лазил он по квартирам. Воры ведь почти никогда не меняют своей «окраски»…
— Во-первых, меняют. Во-вторых, лазил он и раньше.
— Откуда вы знаете?
— Я хотел тебе дать отдохнуть хоть в праздники и не стал вызывать тебя вчера.