— Вот теперь, до заполнения анкетной части протокола, попрошу вас ответить: вам зачем понадобилась эта дешевая психическая атака?
— Я отвожу ваш вопрос как не имеющий отношения к расследуемому делу. Можете записать, что я на него отказался отвечать. В отдельном заявлении, которое я вас попрошу приобщить к протоколу допроса, я намерен отметить, что вы считаете выяснение свидетелем своего правового статуса психической атакой на следствие.
— Ах так, вы, значит, меня уже легонечко припугиваете?
— Зачем? Я просто ставлю нас по местам!
— Ну, гражданин Окунь, для этого не надо было тратить столько пороху: нас жизнь уже давно на свои места поставила!
— В жизни, к сожалению, еще слишком велика роль нелепого случая и общественной несправедливости.
— Если вы имеете в виду ваше отстранение от адвокатской деятельности, то вряд ли это можно считать нелепым случаем…
— Зато можно считать прекрасным примером несправедливости!
— Ну-ну… Это, скорее, прекрасный пример тогдашней нашей нерасторопности — логический конец в той истории отсутствует.
Наливной мужик Окунь весь пошел красными пятнами:
— Может быть, вы располагаете неопровержимыми доказательствами для предъявления мне обвинения?
— Нет, не располагаю. К сожалению.
— Тогда я попросил бы держать ваши домыслы при себе, — и весь он покрылся крупными горошинами пота. У него, наверное, хорошая секреция: внутренний импульс — мгновенная внешняя реакция.
— Почему же? Вот я поговорил с вами и убедился, что если Батону надо пожаловаться на противного, въедливого милиционера, то ему есть с кем посоветоваться, — и вдруг совершенно неожиданно для себя я сделал «накидку», хотя делать это крайне не люблю и обычно тщательно избегаю: — Если Батон это рассказывает, он что, клевещет на вас?
Окунь снял очки, достал носовой платок и стал не спеша протирать стекла, и лицо его снова было беспомощно-голым, и я не мог не оценить прекрасной отработанности этого хода, потому что немыслимо хватать, вязать, изобличать человека, который в это время ничего не видит.
— Уточните, что вы имеете в виду? — спросил он.
— Ваши душевные разговоры с Дедушкиным, и ничего более, — сказал я наугад.
— Помочь человеку, при этом в рамках закона, — мой нравственный долг порядочного гражданина и правозаступника, — он говорил медленно, будто подбирал слова, и я понял, что угадал.