От моего прикосновения на ней остаются пятна-следы и те в свою очередь разрастаются, расползаются в стороны будто круги на воде.
Силы же становится больше.
И она укрепляет нашу с тенью связь. Та тоже подбирает разлитое в кабинете. И судя по всему, там много больше… а ещё я вижу.
Мозырь сидит в кресле, сцепивши руки.
Долго сидит.
Потом вытаскивает круглую бляху и сжимает в руке.
— Мальчишка спускается. Посади там в машину. И не напугай. Пока нужны… да, пожалуй… накорми чем. Приютские всегда жрать хотят.
Потом встаёт.
И я отзываю тень, чтобы ускорить шаг. Хотя и не настолько, чтобы совсем. Просто иду, обеими руками опираясь на стену и потому, когда передо мной возникает человек, то видит он вполне обычную картину: слепого мальчишку, который пытается спуститься по крутой лестнице.
Оттого и идёт медленно.
Я даже сделал вид, что споткнулся.
— Ох ты ж, — Савкино тощее тельце подхватили и подняли. Руки сдавили рёбра, а я… я задохнулся от вони, исходившей от этого человека. — Аккуратнее, малец. Храбриться надо по делу.
Вонь эта была не того, материального свойства, вроде табака или дешевых духов, как там наверху. Нет, эта вонь происходила от теней, что окутывали человека плотным пологом. И главное, когда он с нами там, на улице, здоровался, я ничего этакого и не заметил.
— От так, — он вынес меня и только во дворе поставил на землю. — Охотник, стало быть? Молодой…
Тени… или не совсем тени? Наша-то живая, активная. И ныне спешила, тянулось за мною, чернильною кляксой прячась у стены.
Главное, что я чувствовал теперь, как ей хочется подобраться поближе к этому человеку.
А лучше сразу внутрь, в него, туда, где скрывается источник… болезни?
— Охотник… — я смотрю на него неотрывно, не способный отвести взгляд.
— Не нравлюсь? — человек усмехается. Белое его лицо кажется полустёртым, а там, за ним, проглядывает… не в лице, под шинелью, наброшенной поверх одёжи, будто клубок волос.
— Нет… просто… у вас тут… — я протягиваю руку, касаясь чего-то холодного. Пуговица. А ткань жёсткая и слегка влажная. От пота? А его ведь знобит.
Отмечаю это фактом.
И ещё другой — что волосья внутри приходят в движение. Нет, не волосья, клубок червей, очень тонких, но цепких, теперь я вижу их ясно, во всех уродливых подробностях, будто глаза мои взяли да и увеличили так, чтоб разглядеть можно было каждого в отдельности.