И ты не будешь ставить мне условий насчет того, с кем мне видеться, а с кем – нет.
Он промолчал, хотя это явно стоило ему немалых усилий.
– Тебе есть, что добавить? – спросила, когда никто из нас больше ничего так и не сказал.
– Нет.
– Тогда на этом все.
– Я могу приехать завтра?
– Можешь. Только предупреди заранее – у меня могут быть дела.
Его лицо заметно перекосило, но он смолчал. Еще бы! Любимый маменькин король не привык, чтобы у кого-то были дела, которые важнее него самого.
Я дождалась, когда Глеб попрощается с Тео, после чего проводила мужа до двери.
Он смотрел на меня, словно желая чего-то… и не решаясь это сделать. Вероятно, идя сюда, рассчитывал вовсе не на такой прием, но ничего большего я ему дать сейчас не могла. Внутри осталась только жалость… и капелька сожаления о том, во что превратился человек, которого я когда-то любила.
Он был сломан, но я не могла его починить. Это способен был сделать только он сам.
– До завтра, Оль… – пробормотал он после порядком затянувшийся паузы.
– По… – начала было говорить, но в этот момент Глеб резко подался вперед и его губы отчаянно врезались в мои, словно искали в этом поцелуе чего-то… Утешения? Надежды?
От неожиданности этого действа по телу прокатилась горячая, необоримая волна.
Но он вовремя отступил. Опалил взглядом, коротко выдохнул:
– Спасибо.
И просто скрылся в темноте лестничной клетки.
* * *– Римма? – окликнул узнаваемый, но в то же время кажущийся незнакомым голос, когда она прогуливалась по коридору клиники.
Ну как, прогуливалась? Перемещалась короткими дистанциями, делая довольно длительные передышки, прислонившись к стене.
На этом настоял врач, ведь подумать только – Римма Феликсовна не просто пережила сердечный приступ, но и, кажется, не должна была отойти к праотцам в обозримом будущем. И Римма не знала, радует ее это, или огорчает.
Глеб за последние несколько дней свел визиты к минимуму. И, наверно, она его понимала.
От попыток сделать своему мальчику лучше – в том числе. И да, стоило признать, что у нее затянулся синдром опустевшего гнезда. Когда она поняла, что Глеб вырос и живет своей жизнью, это стало своего рода ударом. С которым, похоже, она не смирилась до сих пор.
Но ей предстояло это сделать, если она хотела счастья сыну.