В этот момент дверь приоткрылась, и к нему осторожно заглянул Гоушен. Увидел разбитый кувшин, осколки на полу.
— Хозяин, что-то случилось? — спросил с тревогой. — Вы опять с Лю Луань говорили? Вы всегда сам не свой после того, как ее увидите.
Вей Лун резко повернулся, его глаза горели гневом и болью.
— Не смей произносить ее имя! — рявкнул яростно. — Никогда больше не упоминай ее в моем присутствии!
Гоушен затравленно сглотнул, напуганный вспышкой господина.
— Простите меня, хозяин, — пробормотал он жалобно.
— Не следи за ней, понял меня? — Вей Лун вздохнул и провел рукой по лицу, стараясь успокоиться. — Не хочу о ней ничего знать.
— Да-да… как скажете, хозяин. — Слуга быстро поклонился и вышел, оставив Луна наедине с его болью.
Командир стражи сел на край кровати и закрыл лицо руками. Нет, он все еще не собирался отказываться от Луань. Она все еще его, целиком и полностью. Но сначала ему нужен план. Если действовать сейчас, на эмоциях, — это не приведет ни к чему хорошему.
Но лишь затем, чтобы покрепче ухватить, когда она попадет в его руки в следующий раз.
* * *Ифей сидела в роскошных императорских покоях, окруженная шелковыми занавесями и изысканными фарфоровыми вазами. В воздухе витал легкий аромат цветов, а за окном слышалось тихое журчание садового ручья.
Вот только вся эта красота не трогала ее сердце.
Дверь тихо открылась, отец вошел в комнату. Ифей поднялась и склонилась в глубоком поклоне.
— Приветствую Вас, Ваше Величество, — чопорно поздоровалась.
— Фей-Фей, дорогая, ты попросила меня отменить совещание для того, чтобы кланяться? Давай хотя бы наедине оставим все эти церемонии, — улыбнулся ей отец, подходя ближе и садясь к столу. — Ну? О чем ты хотела со мной поговорить?
— Ты, разумеется, прав, отец. — Ифей улыбнулась ему самой очаровательной улыбкой.
Служанка поспешила разлить чай по чашкам.
— Отец, я хотела бы поговорить с тобой об отъезде сестры.
— Ох, А-Лу, мой цыпленок… — расчувствовался император. — Она так тянется к знаниям — вся в маму… Как же мне не хватает вашей мамы…
Император грустно вздохнул и, отсалютовав дочери чашкой, залпом ее опустошил.