Друг бы приехал и начал делиться впечатлениями, а Лёшке похвастаться было бы нечем. Спасибо тебе ещё раз, — делаю паузу. Я ни с кем, кроме врачей и близких, не обсуждала аварию, в которую попал Лёшка, но Ник уже есть в моей жизни. Я хочу ему рассказать. — Чуть больше двух лет назад. В конце апреля. Такси, в котором ехал Лёшка, попало в серьёзную аварию. Лёшка был в критическом состоянии… продолжительное пребывание в реанимации, а потом врачи долго боролись за руку, но крайней меры избежать всё равно не удалось… — замолкаю.
Поднимаю глаза к тополку, лишь бы жжение в глазах скорее отступило. Давящее ощущение в груди разрастается, а в памяти всплывают нечёткие картинки. С места аварии. Из больницы. Все они сливаются в единое размытое пятно, заполненное болью, отчаянием, пробирающим до костей страхом и бесконечной, неугасающей надеждой.
У Лёшки воспоминаний практически нет, но напоминаниями о том дне, кроме очевидного, остались шрамы, легкая тугоухость — последствие черепно-мозговой травмы, навязчивое внимание окружающих, ограничения в повседневной жизни и насмешки несмышлённых сверстников.
Ник обнимает меня и медленно ведёт ладонью по спине.
— В общем, протезировать и проводить дальнейшую реабилитацию было решено в Германии. И я поехала с ним. Мы провели больше полугода практически вдвоём…. Сейчас же он рвётся везде и всюду, лишь бы не сидеть дома. И желательно чтобы было побольше людей, а не только я, — всё-таки заканчиваю свою мысль, когда жгучая боль отступает.
— Вопрос, — говорит Ник, после небольшой паузы. В глазах цвета неба светятся понимание и сочувствие.
— Задавай.
— Почему ты?
— Родители не могли договориться, у них работа, да и сидеть на одном месте они не умеют. Бабушки с дедушками уже в возрасте. А больше вариантов нет.
Конечно, я понимаю, что кто-то из родителей бы всё равно остался, но в тот момент от происходящего меня перекручивало в день по несколько раз и слушать их обсуждения как лучше всё устроить было невыносимо.