И спрятать ее хочется, — от всего мира спрятать, оградить миллиардом замков, — нет, не потому что ревную или боюсь, что другого кого-то встретит, — понимаю, что, пока мы здесь только вдвоем, в своем, особенном, пространстве, с своем мире, которого не бывает, я для нее — единственный. Но ведь и это длится вечно не может, — но ревности не боюсь. И насиловать ее сердце не стану, — любовь, — она такая, ее не заставишь, ничем не вызовешь, никак не купишь."
"Даже если я всю Вселенную к ногам ее брошу, — если другого полюбит, то ничего это не сможет изменить.
Но не потому спрятать ее от мира всего хочется.
Просто…
Оградить ее хочется, от всего. От мерзости этой липкой, которая вокруг, от грязи этой. Как сокровище уложить на атласную нежнейшую подушку и закрыть от пыли, ветра и жадных глаз. Чтобы ничего этого к ней не коснулось.
— Зачем? — пожимает плечами, смеется и смотрит на меня изумленно.
— Ну… Может, ты прогуляться хочешь… На ярмарку куда-нибудь сходить, на пляж. На вечеринку, какую-нибудь, в конце концов, на танцы?
Как бы ни хотел, — а не могу я ее, как в клетке, держать.
— Зачем? — снова изумленно, и по щеке вечно небритой меня гладит.
— Совсем никуда не хочешь?
— Что, совсем ни с чем не угадал? Ни разу?
Да, я, взрослый грубый мужик, каждый вечер поворачиваю к всяким девчачьим магазинам.
— Ох, Артур, — улыбается, и головой качает. — Когда ты уже поймешь, — мне не подарки, мне каждая минутка с тобой важна! А пока ты за ними ездишь, мы с тобой НАШЕ время теряем!
И я расплываюсь. В масло подтекшее просто на хрен превращаюсь. И только руку ее, гладящую мою щеку, крепко сжимаю.