Выплевываю слова, как пощечину, — нельзя сейчас иначе, протрезветь нам обоим надо, а иначе — не выйдет.
— Я знаю. Мне Аля сказала. Меня изнасиловали.
— Ты шарахаться от мужчин должна, — прижимаю ее к столу, практически на него опрокидывая.
— Ты… Это другое… — ни капли страха в глазах, ничего, — только блеск и открытость, распахнутость. — Я же не должна теперь всю жизнь… Ты же — другой…
— А если скажу, что это я сделал? — еще больше нависаю, почти впечатываюсь.
— Ты… Нет… Ты не такой… Я доверяю тебе… Все доверяю, — и снова ладонями плечи мои обхватывает, ласкает, — до жара, до треска по коже.
— Так, все, Света, — стискиваю челюсти. Хватит. У тебя стресс и вообще… Не будет у нас ничего. Все закончилось. Вернее, даже ничего не начиналось. Снимай с себя мокрое, я сейчас полотенца принесу.
Сам себя от нее отрываю, — и это в тысячи раз сложнее, чем ее руки отвести. Сам. И трясет меня до рычания бешенного.
Блядь! Откуда в моем доме столько ненужных на хрен вещей под ногами??? Раз сто наталкиваюсь на тумбочки какие-то дурацкие, сшибаю их на хрен, пока до ванной дохожу за полотенцами.
— На, — даже не смотрю на нее, до сих пор так и сидит на столе.
Распахнутая.
Ноги только под стол прижала, а так и опирается на стол локтями. И кожа ее в темноте тусклой белеет. Белыми светящимися шарами грудь светится.
— Света, я не смотрю, — не смотрю, да, но спиной чувствую, и пять чашек разбиваю, пока чайник ставлю. — Или иди к себе. Там переоденешься, ванну горячую прими. Света!
Я сейчас орать на нее начну! Материться и орать! Блядь, — ну, что она вытворяет!
— Тебе тоже надо.
— Я другим согреюсь, — с грохотом ставлю перед ней чашку и, подхватив бутылку с виски, ухожу к себе.
Быстро ухожу, как будто убегаю.
От себя? От нее? Неважно. Какая на хрен разница?
И злюсь бешено, безумно, — на обоих.
— Блядь! — луплю кулаком по стене.