Последнее, что я помню, — это как с девочками и менеджером садились в автобус.
А дальше, — просто темнота, провал.
Темнота и лихорадочный озноб. И что-то страшное, — вот за этой темнотой спрятанное, скрытое. Как будто чувствую, что темнота эта черная, — всего лишь занавес. И, если приоткрыть, потянуть сильнее, она так же и откроется. Только там, за ней — что-то такое ужасное, что хочется только глаза зажмурить и даже близко к завеси этой не подходить.
Но она, — черная, страшная, — надвигается.
И не знаю, — во сне или наяву, — но только одно от черноты этой спасение.
Сильные, горячие руки будто выдергивают меня, оттаскивают от нее.
И голос, — чуть хриплый, но такой нежный, говорит что-то, — а я слов не разбираю, — но голоса эти жуткие, крики и боль от голоса этого отступают, пропадают, рассеиваются.
И знаю я, — пока он говорит, пока в руках своих держит, — не доберется до меня кошмар, что скрывается за плотной черной пеленой. Не доберется. Я для него, — спрятана.
Иногда открывала глаза, — и видела его, только он, как и остальное, мне просто видением, полусном- полубредом каким-то казался.
Нет, — ну, в самом деле, — откуда бы ему взяться рядом со мной? Откуда ему вообще взяться?
Да и не качают такие мужчины на руках девчонок таких, как я.
Но все-таки бред иногда отступал.
И тогда я ясно видела ЕГО.
Реально, — даже глаза протереть хотелось, — казалось, я просто потихоньку схожу с ума.
Выныриваю из обрывочного лихорадочного бреда, понимаю, что очнулась, — и вижу себя на руках огромного мужчины. У меня даже дыхание перехватывало, когда смотрела на крепкие, широченные плечи, на руки эти большущие с оплетающими их венами. И вот он, — по-настоящему, серьезно, — носил меня на руках, — аккуратно, как будто растрясти боялся и шептал слова на ухо, — ласковые, успокаивающие.
Это даже жутко.