И тут вдруг меня словно бы жалом кольнула тревожная мысль: «А Лешка ли это?» И в тот же миг через полуотворенную дверь мелькнули в полутемном коридоре до тошноты знакомые фуражки с кокардами, раздались громкие, лающие голоса… Гестапо!
Не помня себя, я мгновенно молча толкнула Джона (благо он был рядом) в кладовку Юзефа, – говорить что-либо не было ни сил, ни времени, – за ним следом рванулся и Янек… Но они заметили, они в эти секунды уже входили в кухню и тотчас, придерживая полы шинелей, как два черных стервятника, ринулись следом.
Бледная, насмерть перепуганная Сима, подталкивая перед собой слегка упирающуюся Нинку, торопливо скрылась в комнате. А я, стоя на том же месте, куда меня оттолкнули гестаповские ищейки, и чувствуя, как от лица отливает вся кровь, слушала, не в силах повернуть голову, резкие, злобные крики, не понимая в те мгновения ни слов, ни смысла.
Вот кого-то вывели из кладовки и орут над ним громко и торжествующе: «Кто ты? Откуда? А-а, альте фреунд[47], сдается нам, что ты работаешь у Нагеля!»
Не в состоянии поверить собственным ушам, я осторожно поворачиваю голову.
– О господа офицеры, – (черт их там разберет, кто они по званию), – вы должны знать правду… Этот парень, – поверьте, мы его даже не знаем, – зашел к нам только на минутку и то по делу.
Говоря все это, я, словно бы машинально, потихоньку двигаюсь к двери, увлекая за собой, подальше от кладовки, непрошеных, страшных гостей. Слава Богу, вот они уже вышли из кухни. Один гестаповец, вцепившись, как клещ, в рукав Яна, остается ожидать в коридоре. Другой быстрым шагом направляется в комнату. Я незаметно с облегчением перевожу дух – пусть ищет там сколько угодно, хоть до утра. Только бы не вздумали еще раз проверить кладовку.