А потом, не разжимая рук, в великом волнении и в печали прикоснулись друг к другу губами. В первый и в последний раз…"
"Под гнусные вопли конвоиров Джон побежал догонять колонну. Я смотрела ему вслед, пока могла видеть, пока не затуманились глаза, пока его шинель не затерялась среди других, таких же зеленовато-коричневых шинелей. Вот и все. Вот и все… Теперь уже, видимо, окончательно. Навсегда.
10 февраля
Если не ошибаюсь – суббота
Сегодня с утра пригнали пять «новеньких» – поляков и чехов, но, увы, ничего отрадного они не смогли сообщить.
В это утро мы с нашими новыми друзьями отпраздновали «новоселье» – чокнулись кружками с тухлой водой и закусили корочками хлеба. По распоряжению всесильного «пахана» вольготно расположившиеся вдоль лучшей, дальней от всех четырех параш стены французские пленные слегка потеснились, и мы с мамой, а с нами и занимавший ближнее «лежбище» пожилой поляк пан Тадеуш, упомянутая уже здесь украинка Надя, а также примкнувшие к нашей компании в последние дни полячки Янина и Марыся и чешка Станислава перебрались на другое «место жительства».
Валентин сказал, что, по-видимому, сегодня явятся полицаи, чтобы отобрать несколько человек для каких-то городских работ, предупредил, что включил в список и меня. Чтобы не томиться зря в ожидании, я снова достала свой дневник. Как назло, в моей парижской ручке кончились чернила. Хорошо, что в кармане пана Тадеуша нашелся карандаш.
…Итак. День за днем, день за днем, от рассвета до наступления темноты, мы шли и шли вслед за тракторными прицепами и повозками. Позади оставались какие-то небольшие города, обезлюдевшие, словно бы вымершие деревни, где из-за закрытых наглухо ворот раздавалось то голодное мычанье скотины, то нетерпеливый поросячий визг.