Сосед инвалида по лавке, рыжеусый, краснолицый, коренастый, с повязанной грязным бинтом шеей, в полинялой, с темными от пота пятнами под мышками и на спине, гимнастерке, – тот самый, что по моей просьбе открывал и затем закрывал окно, – по-хозяйски долго и основательно устраивается на своем месте с бесчисленными тюками, чемоданами, мешками. Он заполнил ими уже все верхние полки под потолком и теперь складывает разъезжающимися штабелями в углу лавки и на полу.
Толстая тетка, – по-моему, это она несколько раз чувствительно больно ударила меня своим кулаком по руке, пока я тащила в вагон маму, – запихав наконец объемистый мешок и корзину под лавку, сидит теперь возле ноги инвалида на поставленном на пол обшарпанном сундучке, праздно опустив на плечи цветастый платок и сложив на коленях темные узловатые руки.
Заглянув вниз (мы с Руфиной расположились на верхней полке – над инвалидом и рыжеусым, а Полина с Татьяной – напротив нас), я увидела замурзанные лица Коли и Пети, которые, приоткрыв рты, с напряженным вниманием следили за каждым движением большеголового.
– Давайте и мы перекусим немного, – сказала мама, заметив, видимо, тоже голодные взгляды мальчишек. – Товарищ, у вас найдется нож? – обратилась она к рыжеусому. – Откройте, пожалуйста, консервы.
Миг, и красивая, с ярко-зелеными стручками и с оранжево-красной бычьей рогатой мордой банка оказалась вскрыта.
– Давайте присаживайтесь все к нам, – радушно, как это делала всегда, предложила вдруг мама. – Ведь нам теперь долго быть вместе, чего уж сторониться-то друг друга… Давайте придвигайтесь ближе. – Она осторожно тронула за рукав шинели инвалида. – Сынок, поешь с нами. Наверное, ведь тоже голоден. Теперь мы, слава Богу, по родной стране едем, уж всяко не пропадем.