– Вот вам ключ от моей каюты. Действуйте. Оставьте смену белья, письма, деньги и дагерротипные портреты. Остальное – в огонь. Не жалейте.
– Слушаюсь!
– Постойте, голубчик. Где полковник Розен?
– Свирепствует, Леонтий Порфирьевич. Ограбил нашу команду, теперь грабит своих морпехов. Спалил все стулья из кают-компании и раму от портрета царствующей особы. За пропущенную деревяшку убить готов.
– Передайте ему… Впрочем, нет, не надо. Ступайте, голубчик.
Полковник Розен делал именно то, что не решился приказать ему командир «Победослава».
Первой подверглась опустошению каюта дворецкого и камердинера. Напрасно почтенный Карп Карпович тряс сединами, пытаясь остановить вандалов. Розен не стал понапрасну тратить слов, попросту указав: бери здесь, ломай на фрагменты, тащи известно куда. После тщетных попыток остановить погром бедный дворецкий пал животом на заветную шкатулку с Андреем Первозванным и подарками для микадо и приготовился защищать ее до последнего издыхания.
Поздно: там уже находился Розен.
Михаил Константинович пребывал в том состоянии духа и тела, когда дух еще сознает свою нерасторжимую связь с телом, но решительно не знает, что ему делать с этой помехой. Дух витал и был крылат – тело не имело ни крыльев, ни сил, ни малейшего желания расстаться с кушеткой.
В более молодые годы цесаревич достигал частичного размежевания между духом и телом после второй бутылки крепкого. Теперь же вторая бутылка еще далеко не опустела, а своего тела Михаил Константинович уже не чувствовал. Тут таился повод взгрустнуть о годах, которые больше не вернутся, и о несовершенстве человека вообще, а взгрустнув – налить и выпить, чтобы отогнать мысли о бренности.
И о беспардонном поведении офицеров по отношению к наследнику престола, между прочим! Сначала цесаревич ждал графа Лопухина, пообещавшего, что вот-вот вернется.
Граф все не шел. Со скуки цесаревич выпил еще, потом стал звать Лопухина, послал было за ним дворецкого – и тут в «Победослав» попало по-настоящему.