Он частный эксперт, проводит параллельное расследование. Все в порядке, Юлий Лазаревич, не волнуйтесь.
— Спасибо. А то я немного нервничал, — сказал доктор, попрощался и положил трубку.
Дронго вышел из больницы, и тут позвонил его телефон. Это был Гайдаев.
— К сожалению, свидетель Вавилова оказался пустышкой, — сообщил Леонид Леонидович.
— В каком смысле?
— Он живет в соседнем доме и уверяет, что видел пистолет в руках Хасмамедова. Но ему уже за восемьдесят. Он не очень хорошо видит даже в очках. Вавилов, конечно, его подготовил, убедил в том, что в руках Хасмамедова могло быть оружие.
— Представляю, как он теперь злится. Судя по всему, Вавилов хочет как можно быстрее посадить Хасмамедова в тюрьму и готов ради этой цели найти любого свидетеля.
— Я не буду обсуждать с вами подобные версии, — быстро сказал Гайдаев.
— Да и не нужно. Это лишь мое предположение. А насчет Солагашвили все проверьте.
— Мы все проверим, — заверил его следователь. — Но завтра я все равно сдам дело. Больше затягивать невозможно. Я уже сказал об этом Хасмамедову. Он тоже должен понимать, что его адвокат обязан приложить все силы, чтобы оправдать своего клиента или добиться для него минимального срока. Хотя сделать это будет достаточно нелегко.
Дронго попрощался со следователем, убрал телефон в карман, взглянул на Эдгара Вейдеманиса.
— Придется вечером нанести визит госпоже Монаховой, — сказал он. — Поедем вместе. Будешь ждать меня в машине. Мне нужно с ней переговорить.
— Узнал что-то новое?
— К сожалению, да. Лучше бы не узнавал! — в сердцах произнес Дронго.
— Даже так?
— Да. Сейчас думаю, что завершу это расследование, возьму билет и навсегда уеду к Джил и детям в Италию. Буду наслаждаться жизнью обычного рядового пенсионера.
— Слишком рано, — возразил Вейдеманис.
— Каждое расследование оставляет зарубки на моем сердце, — признался Дронго. — Чаще меня волнует даже не вопрос о том, кто именно совершил то или иное преступление. Мне гораздо важнее понять, почему человек это сделал. Здесь мы сталкиваемся с низостью, подлостью, жестокостью, обманом, словом, со всеми ужасными сторонами нашей жизни, о которых знаем, но стараемся не замечать.
— Ты становишься философом, а это уже плохо.