В зачетной воровской книжке, имейся такая на кармане Халида, по всем перечисленным «воровским дисциплинам» (они же – догмы) стояли бы «отл.» и «зач.».
Страшную войну Асланян пересидел в воркутинских лагерях, не вылезая из БУРов по три-четыре месяца – тяжко, но положение обязывало держать фасон. Освободившись в 1949-м, он вдруг почувствовал, что – всё, устал. И то сказать – как-никак, седьмой десяток размотал. И тогда Халид не то чтобы завязал, но малость отошел от дел. Отошел не шибко далеко, сохранив за собой функции «научного консультанта» и третейского судьи в тех сферах московской жизни, что находились вне закона.
С тех пор крошечная, размером с небольшую морозильную камеру, изрядно пропитавшаяся запахами кожи, клея и табака сапожницкая будка сделалась своеобразным дневным офисом старика, на правой голени которого каллиграфически было выведено «Наступи менту на горло», а на левой – «Не забуду мать родную».
И вот именно к этому, что и говорить, колоритному столичному старожилу направил свои стопы Барон сразу после того, как сытно отобедал у гостеприимной, любвеобильной супруги ответственного партийного работника.
* * *– …Мерхаба, Халид! Заратустра в помощь!
Погруженный в работу сапожник в авторитете обернулся на голос и подслеповато всмотрелся:
– Барон?!
– Он самый.
Халид широко улыбнулся беззубым ртом, отложил молоток и выбрался из будки.
– Сэлям, дарагой! Давние знакомцы обнялись.
– Сколько лэт, сколько зым!
– А уж вёсен и осеней! Насыл Сыныз, Халид?
– Всё харашо, дарагой. Туда-суда… Рад тебя!"
"– И я рад тебя видеть. На том же месте, в тот же час. Времена года меняются, вожди меняются, и только будка старого Халида…
– Э-ээ, верно гаварышь, старый савсэм Халид стал. Но так вэдь и ты не маладеешь? Тут седой, тут мала-мала марщины, там – снова марщины.
– Странно, – усмехнулся Барон. – А вот женщины мне совсем другое говорят.