Его накрывало так, что он терял свою хваленую полицейскую выдержку, хватал Анну в объятия, оставляя синяки от пальцев на белой коже, припадал лицом к ложбинке между грудями и не останавливался до тех пор, пока не сбрасывал охватившее его возбуждение.
Страсть, которую она у него вызывала, граничила с безумием. Впрочем, так оно и было. Анна была безумна, и он рядом с ней становился немного зверем. Та легкость, с которой он терял рядом с женщиной человеческий облик, впоследствии сильно его пугала. Рядом с Велимирой он не испытывал ничего подобного, только неизбывную непреходящую нежность.
Если бы он оказался с ней в постели, то ни за что бы грубо не мял ее, не оставлял синяков, не действовал нахрапом, лишь бы избавиться от мучившего его вожделения. Нет, все происходило бы совсем по-другому: медленно, нежно, тягуче, как расплавленная нуга, и так же сладко.
Мама дорогая, и куда это его занесло? Опомнившийся Зубов вынырнул из своей неожиданной фантазии, смущенный, словно школьник, застуканный за подглядыванием в женскую раздевалку, и не сразу понял, что Велимира, оказывается, что-то у него спросила.
– Прости, задумался. Что?
– Я говорю, ты когда-нибудь замечал, что похож на верхового коня?
– Что-о-о-о?
Он так изумился совпадению хода их мыслей, что изданный им крик заглушил даже звуки льющейся из динамиков музыки.
– Есть такая порода английских скаковых лошадей – чистокровная верховая. Ее вывели на рубеже семнадцатого и восемнадцатого веков. И вот ты очень похож на коня этой породы. Я читала, что сердце чистокровного скакуна крупнее и мощнее, чем у лошадей других пород, и объем легких больше.
Он продолжал с изумлением смотреть на нее, восхищенный тем обстоятельством, что они, оказывается, могут думать одинаково, да еще и одновременно. Велимира оценила его молчаливое изумление по-своему.