Его глаза и лицо говорили, что он знает мой выбор, уверен в нем, потому что я девушка, слабая и незначительная.
Я высокомерно улыбнулась.
— В любой день я предпочту укус холодной стали, чем прикосновение твоих недостойных рук, Римо Фальконе.
Его глаза вспыхнули удивлением, уважением… и ужасающим возбуждением.
— Я буду наслаждаться твоими криками.
— Римо, хватит, — приказал Данте.
Римо уставился на меня, бормоча.
— У нас только все начинается.
Без предупреждения он схватил меня, развернул, и прижал к своему телу — груди, каждый дюйм его, прижимался к моей спине и заднице.
Я ответила на его взгляд со всей ненавистью и отвращением, на который была способна. Я надеялась, что у меня хватит сил лишить его моих криков, молилась об этом.
— Где бы ты хотела почувствовать мой нож?
Он держал сверкающую сталь прямо перед моими глазами, позволяя мне увидеть ее острый край.
— Или ты передумала насчет своего выбора? Будешь ли ты платить своим телом в конце концов?
Я не доверяла своему голосу, потому что ужас сдавил мне горло, и Римо это видел. Я схватила его за запястье и направила нож к своей руке, пока холодное лезвие не коснулось мягкой кожи предплечья, близко к венам.
Что-то промелькнуло в глазах Римо, и меня наполнило торжество, потому что это место почему-то его задело. Я держала свою руку на его, когда лезвие коснулось моей чувствительной кожи.
Римо надавил, и я напряглась от легкого ожога, но он еще не резал — как будто не мог заставить себя сделать это. Я не могла поверить, что это из-за того, что у него были сомнения насчет причинения мне боли; в конце концов, это был самый жестокий человек на Западе. И это определенно не потому, что он не мог уничтожить мою безупречную кожу.
Я оттолкнула его руку, опустила ее на свою, и лезвие рассекло мне кожу, но Римо сопротивлялся. Я всматривалась в его темные глаза, гадая, что происходит в их глубине, боясь когда-нибудь узнать. Глаза Римо ожесточились, стали суровыми, грубыми, и, наконец, он нажал на лезвие, и оно пронзило мою кожу.