А отношения-то налаживаются! Надеюсь…
Минут через пять за мной приходит секретарь. Я с лёгким смущением оставляю на столе полотенца и, прижимая к себе притихшего фамильяра, выхожу в коридор. Синьор Катц появляется почти одновременно со мной, галантно подаёт мне локоть. Я опираюсь на его руку. Синьор Катц улыбается, но почему-то его улыбка быстро вянет, сменяется задумчивостью.
В молчании мы спускаемся на первый этаж, выходим на улицу, садимся в экипаж. Мне, как младшей, достаётся место лицом против хода движения.
Разговор не клеится. Синьор словно забывает о моём присутствии, но нет, редкие косые взгляды выдают, что он ничего не забыл, всё у него под контролем. О чём он думает? Не надо быть гением, чтобы понять — решается моя судьба. Даже зверёк, проникшись тяжёлой атмосферой, сидит тихо.
Экипаж останавливается, кучер открывает дверцу и подаёт откидную ступеньку.
Я ожидала, что мы едем домой, ведь именно так сказал Синьор, но экипаж почему-то остановился перед храмом. Ошибиться невозможно — здание сплошной корой покрывают изваяния каменных ящеров. Синьор, не проронив ни слова, выходит, помогает мне спуститься и ведёт меня вперёд.
Ничего не понимаю… Зачем нам в храм?
Не в храм, синьор огибает здание слева, и взгляду открывается… скована чёрными плитами земля, в стыках ни единой травинки не пробивается, зато бугорками поднимаются приземистые мрачные постройки, подозрительно похожие на склепы.
— Кладбище? — вырывается у меня догадка.
Синьор не отвечает. Он словно не слышит. А может быть, и правда не слышит, потому что его расфокусированный взгляд устремлён вперёд, он впервые сутулится, наклоняется вперёд, будто хочет опередить собственные ноги.
И синьор резко останавливается. Я ухватываюсь за столб, и только благодаря этому успеваю затормозить и не врезаться, вот был бы конфуз. Зверёк с недовольным мявком спрыгивает на плиты и, задрав хвост, отходит в сторону.