Это был странный, первобытный танец. Колдун то прыгал на месте, то поочередно топал ногами, то махал перед лицом Виссариона растопыренными руками и сопровождал свою пляску ритмичными ударами бубна.
Танец выглядел бы смешно и карикатурно, но сам колдун был так органичен, так захвачен своим действом, что все вместе вызывало сильное и волнующее впечатление.
Так продолжалось долго – может быть, полчаса или час, Малашкин утратил чувство времени.
Наконец шаман остановился, взял со стола канделябр с черными свечами и поднес его к лицу Виссариона.
Шаман долго, пристально вглядывался в лицо Виссариона, словно пытался найти в нем перемены, наконец недовольно покачал головой и поставил канделябр на прежнее место.
– Упорный, однако! – проговорил он, ни к кому не обращаясь.
Затем достал из своего мешка маленькую металлическую пластинку, зажал ее зубами и заиграл на ней.
Это была странная, непривычная музыка. Она то уплывала под потолок, то водопадом устремлялась обратно. Так продолжалось недолго, всего несколько минут. Потом шаман убрал свой инструмент и запел.
Пел он как-то странно, не открывая рта. Собственно, это было скорее не пение, а удивительная музыка. Колдун как будто превратился в какой-то музыкальный инструмент вроде органа или фисгармонии, и этот инструмент издавал странные, фантастические звуки.
На какое-то время Малашкин перестал воспринимать действительность. Действительность как бы исчезла, растаяла, стала прозрачной.
Неожиданно в эту музыку вплелись посторонние звуки. Словно кто-то недобрый пытался помешать живому сверканию звездной музыки, пытался противостоять ей. Живые переливающиеся звуки прерывались вдруг то резким издевательским смехом, то злобным рычанием, то змеиным шипением. Казалось, сама тьма издает эти звуки, пытаясь заглушить, извратить прекрасную музыку звезд.