– Мистер Холден? Что с вами случилось? – спросила она по-португальски.
– Ничего, – ответил я. – Решил прогуляться.
В такую бурю?
– Плохая идея, как выяснилось. Что вы здесь делаете? Eu pensei… – Мой португальский меня подвел. – Я думал, вы со своей семьей?
– Да. Мы испекли печенье. – Она протянула корзинку, накрытую красной тканью.
– Для меня?
– Sim. – Она сунула корзину мне в руки и тревожно нахмурилась. От печенья исходил теплый лимонно-апельсиновый аромат. – Вы сегодня один, мистер Холден?"
"– Нет, – прошептал я и прокашлялся.
От холода у меня застучали зубы, и карие глаза Беатрис округлились.
– Да, да, идите. Грейтесь, а то заболеете. Ваши друзья… уже едут?
– Будут с минуту на минуту.
– Ладно, хорошо. Это хорошо.
– Спасибо за печенье, Беатрис. Muito obrigado.
– Пожалуйста, мистер Холден. – Она подняла руку и потрепала меня за подбородок. – Feliz Natal, doce menino.
Счастливого Рождества, мой милый.
Она ушла, и я закрыл дверь, а затем прислонился к ней спиной, сдерживая слезы. Я задался вопросом, что сейчас делают мои родители. Это как ковыряться в незажившей ране. Семья, наверное, собралась вокруг огромной елки с сотнями сверкающих огоньков и подарками, красиво завернутыми в дорогую бумагу. Мама включила своего любимого Бинга Кросби, а папа разговаривает по телефону с Токио или Лондоном, споря о фьючерсах на нефть, пока кто-нибудь не отвлечет его бренди и сигарой.
Я поставил корзину на пол и снова включил телефон. Вереница сообщений и три пропущенных звонка от Миллера и Ронана. Ни одного из Сиэтла. Ни одного от Ривера.
Я снова выключил телефон.
Принял обжигающе горячий душ, чтобы изгнать проникший до самых костей холод, затем надел пижамные штаны, футболку с длинными рукавами, еще одну футболку поверх нее и халат. В камине ревел огонь, и я включил термостат на восемьдесят градусов.
Затем устроился на диване с печеньем Беатрис и остатками скотча Реджа.
Судя по тому, как стемнело снаружи, наступила ночь.