Я посмотрела в Пашины глаза. Очки он снял, и теперь глядел на меня. Как-то непонятно. Незнакомо. Внимательно и тревожно. Что это такое с моим толстокожим Носорогом? Умеет сопереживать? Какое волнующее открытие!
Паша смотрел на меня. Вытирал слезы с моих щек. А потом наклонился и поцеловал. Нежно-нежно. Настолько невесомо, что я сначала даже не поверила. Не поняла, что это было. Кто это передо мной. Носорог? Нет, конечно, нет! Носорог так не умеет. Носорог только топчет. Не ласкает. Но губы ощущали прикосновение, щеки жгло от ласки его пальцев, и воздух опять заменился запахом его тела, волнующим и тяжелым.
И потом долго приходила в себя, вытирала лицо влажными салфетками, избегая смотреть ему в глаза. Потому что стеснялась ужасно. И досадовала на себя, на свою слабость. Вот как я так разнюнилась? Как так можно вообще?
И вид теперь какой у меня? Прекрасное свидание, ничего не скажешь…
Паша, который все это время великодушно позволял мне рыдать у себя на груди, взял у меня салфетку из пальцев, вытер слезы с красных щек, коснулся распухщих от плача губ, замер.
"И взгляд поменялся. Даря мне почти физическое облегчение. Никуда мой похотливый озабоченный Носорог не пропал. Ну вот как можно думать о сексе, глядя на то, как женщина слезами заливалась и сопли пузырями надувала? А можно, оказывается. Потому что буквально в следующую секунду, обалдело отвечая на жадный и бесцеремонный до невозможности поцелуй Паши, я только гадала, а было ли до этого то невесомое, нежное-нежное касание? Или мне привиделось? Паша тем временем обнял меня крепче, положил свои лопаты на мою попу и подбросил вверх, заставив взвизгнуть и обвить ногами его торс.
— Поехали-ка обратно в отель, казачка, — прохрипел он, — а то прямо тут тебя трахну, вон, в будке для уток. До нее и плыть недалеко.
— Ты что, ты что… Ну хватит, люди же, люди… — невнятно шептала я, в противовес своим словам прижимаясь сильнее и чувствуя, как млею, плавлюсь и вообще плюю на все моральные нормы, и, еще чуть-чуть, и я сама первая поплыву к этому несчастному домику для уток, обгоняя Носорога.
— Да пох*й… — бормотал он, зарываясь мне в шею и целуя несдержанно и больно. И каждый импульс боли от его губ простреливал все тело сладко-сладко, аж до кончиков пальцев на ногах. Я застонала, откидываясь назад, чтоб ему было удобнее терзать меня, и умирая от удовольствия. И сгорая от стыда одновременно.