Гробница светилась в черной воде и была похожа на кружевную водяную лилию, на купол драконьего дворца. В ней, в огромной раковине, свернувшись, словно спящий ребенок, подложив руки под щеку, лежала прекрасная женщина, и черно-синие волосы ее мягко колыхались в воде, словно водоросли, и кожа светилась перламутром. Здесь вились большие и малые стихийные духи, а самый огромный, похожий на того, что убил дракон Четери в Белом море, охранял гробницу, обхватив ее своими щупальцами.
Царица мягко поцеловала прародительницу в щеку, чувствуя, как окутывает сердце любовью и покоем, как горе и тяжесть растворяются в этой воде и в этой любви.
В одну из стен усыпальницы врос массивный кусок бирюзы – выше царицы, с двумя круглыми углублениями в нем на уровне груди, словно отороченными потеками ржавчины.
Царица вложила руки в эти углубления и только выдохнула, когда ладони пробили каменные шипы – и алтарный камень Маль-Серены начал впитывать царскую кровь, успокаивая и останавливая катастрофическое движение вод.
Почувствовал неладное и дракон Нории. В Песках в это время была уже глубокая ночь, и он крепко спал, чувствуя жар обхватившей его Ангелины Рудлог. Владыка, проснувшись, легко пошевелился, чтобы не разбудить супругу, поднялся и подошел к окну, за которым выл ветер.
Стабильность его земли, неизменная после свадьбы, словно пошла трещинами. Он чувствовал, как бушует море у берегов, как проходит дрожь по рекам, как в небесах сходят с ума ветра.
Владыка обернулся и помчался сквозь воющие ветра туда, где на выжженном песчаном поле лежала обугленная волнистая плита с крохотными росточками-иголочками. Там он, поколебавшись, надрезал себе ладонь и окропил кровью драконий алтарь.
Иголочки затрепетали, заскрипели, но не стали прорастать…
– Могучий, я знаю, что ты обижен и ранен, – пророкотал Нории примирительно. – И знаю, что голоден. Не держи на меня обиды, терновник.